Чтение онлайн

Как только дверь покоев закрылась с тихим шумом, старшая служанка оглянулась, а после посмотрела на меня, горестно вздохнув. Завернув осколки в ткань и убрав их на стол, Фрида несмело ступила ко мне.

— Лирэя… как ты? — Старшая правда сильно переживала. Это читалось в её перепуганном взгляде, в дрожащих руках, в поджатых губах. Но снова не могла помочь.

— Маитэа… — произнесла новое, ныне незнакомое слово, — кто это?

Фрида не ответила сразу, напряглась, свела брови.

— Кто это, Фрида? — повторила я, отчаянно и требовательно.

Служанка сдалась.

— Маитэа означает… возлюбленная.

Я улыбнулась сквозь разрывающую изнутри боль, сквозь сковывающую грудную клетку печаль, сквозь распирающую душу и сердце ненависть. Снова стало слишком мало воздуха, снова не получалось вздохнуть. Я снова задыхалась бессилием.

Маитэа… Не просьба, не предложение. Констатация факта. Обычная неизбежность. Аристид по-другому не может. Ему нравится, он упивается моей беспомощностью, ему нравится уничтожать, разбирать моё сердце по деталям и собирать после, он получает от этого особое, изощренное удовольствие.

Я бы хотела, чтобы он исчез…

— Но ты не переживай, лирэя, — подбадривающе продолжила Фрида, — маитэа — это еще и титул! Важный титул! Серьезный титул! Да любая наложница мечтает об этом титуле!

— Разве наложницы… априори не «маитэа»?

Служанка всплеснула руками и зацокала язычком.

— Ну вообще ничего не знаешь! Конечно нет. Наложница делит с алэром постель, веселит его, дарит наслаждение, а маитэа — женщина, которая занимает в сердце алэра особенное место. Мы — слуги — можем наложниц даже не слушаться, а вот маитэа… — Фрида благоговейно вздохнула. — В общем и целом, тебе очень повезло, лирэя. Очень! Ты еще сама не понимаешь насколько!

— Повезло? — риторически переспросила я, чувствуя, как начинают жечь глаза. — Я ненавижу Аристида, Фрида.

Будь на месте Фриды другая служанка, на меня бы давно настучали и отправили в темницу за непослушание и оскорбление правителя мертвых земель, но мне повезло — передо мной именно Фрида, и ей я не боялась открыться. Будучи уроженкой Эдильборга, она, конечно, почитала своего алэра, но по-человечески меня понимала. И не осуждала.

— Знаешь, лирэя, Аристид Рэвиаль… он… как огонь. Огонь можно ненавидеть, ведь он смертельно опасен, он сжигает всё на своем пути, безжалостно отнимая жизни. Но есть и другая сторона. — Служанка скромно улыбнулась, взяла свечу и поднесла ко мне. — Дай руку. — Фрида аккуратно поднесла мою раскрытую ладонь к мерцающему язычку пламени. — Чувствуешь? Огонь перестает быть опасным, если к нему подойти осторожно. Пламя перестает обжигать и начинает дарить тепло. Не бойся алэра. Просто к нему надо найти правильный подход, и тогда его внутренний огонь перестанет обжигать, он станет покорным.

Вы ошиблись, Эмили. Любовь никогда не приходит с огнем. Огонь выжигает и уничтожает. Города, эмоции, чувства — всё. Дотла.

Вечером я долго вспоминала слова Северина, согреваясь теплом огня в камине.

…Странно.

Именно так я могла описать происходящее.

Служанки, с которыми еще недавно мы общались на одном уровне и ели за одним столом, хваля блюда Боргара и подшучивая над Агдой, сейчас мне даже в глаза не смотрели, не разговаривали со мной, лишь тихо и послушно выполняли порученную работу: помогали мне одеваться, краситься и делать прическу. Было неловко.

Серое платье с фартуком заменило черное атласное платье по фигуре на тонких бретельках. Как по мне — слишком откровенное. Я в нем ощущала себя уязвимой и… голой. Атлас подчеркивал каждую линию, каждый изгиб.

Волосы тоже не заплели в привычные косы, оставили распущенными. Глаза подвели черной краской, губы — красной.

Мне не нравился мой внешний вид.

Аристид вошел неслышно, но я ощутила темную энергию ёрума кожей. Я вообще научилась распознавать его присутствие задолго до того, как он появлялся в поле зрения. Не слухом, и даже не предчувствием. Чем-то глубже, на уровне инстинкта. Его аура… Невидимая, но ощутимая аура, сплетенная из мрака и власти. Темная энергия, неумолимая, проникающая сквозь стены, сквозь мое самообладание.

Алэр вошел с вальяжностью хищника, уверенного в своей добыче. Взгляд алых глаз скользнул по служанкам, заставив их склонить головы в уважительном поклоне, затем остановился на мне.

Любовался.

Но в этом любовании не было ни капли восхищения, лишь плотоядное влечение, голодный интерес. Предвкушение. Предвкушение власти, контроля, обладания. Я была для него не больше, чем изысканное блюдо, предназначенное для утоления ненасытной жажды. Жертва.

Сердце бешено заколотилось в груди, но я старалась дышать ровно, держать спину прямо.

— Ты всё же сделал меня своей игрушкой.

— Своей маитэа… — произнес бархатно, с хрипотцой, приближаясь.

— Я никогда не стану твоей возлюбленной, алэр. Никогда.

Воздух сгустился, стал почти осязаемым. Служанки замерли, словно каменные статуи.

Алэр ухмыльнулся. Высокий и статный, как всегда безупречно одетый. Словно древний бог. Тщательно уложенные темные волосы; глаза… его глаза — омуты, в которых легко утонуть.

— Сейчас в тебе говорит злоба, но обещаю, ты полюбишь меня, — прошептал он, подойдя почти вплотную. Горячее дыхание коснулось моей шеи, вызывая дрожь отвращения.

— Не полюблю…

Аристид тихо засмеялся.

— Птицы всегда возвращаются в клетку, Эмили, а знаешь почему? Они привыкают к клетке и… к хозяину, — произнес одновременно властно и мягко, обволакивая, проникая в самое нутро голосом, каким убеждают безгрешных ангелов отречься от рая.

Захотелось отдалиться, но не успела…

Всё случилось быстро.

Он развернул меня, дерзко, без предупреждения, спиной к себе, будто я марионетка, а он — кукловод, дергающий за нити моей воли. Спина уперлась в твердую мужскую грудь. И вдруг — обжигающее касание губ к моей шее. Прямо на глазах у слуг.

Отвращение захлестнуло волной. Я попыталась вырваться, дернулась, но его хватка лишь усилилась, стальные пальцы впились в мою кожу.

— Аристид, прошу… — прошептала дрожащим голосом. Мольба застряла в горле.

В ответ ёрум лишь сильнее прижался.

Я почувствовала его возбуждение, настойчивое и пугающее. Внутри все сжалось в ледяной комок. Алэр будто не слышал моих протестов, словно я была лишь вещью, принадлежащей ему по праву.

Ошеломленные слуги смотрели. Жадно, неотрывно, внимательно. На их лицах выступил румянец. Мой разум метался, ища выход, лазейку, способ прекратить ужасное представление. Я предательски покраснела, на глаза навернулись слёзы.

Страсть? Да, она была — в нем. Напористая, властная, хищная. Но во мне — лишь отвращение, смешанное с паникой. Мое тело не откликалось, оно бунтовало. Каждый поцелуй ощущался как клеймо…

— Прекрати…

Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы избежать этого… этой демонстрации силы, этой пошлости, этой абсолютной власти, которой он наслаждался, демонстрируя на глазах у всех.

Наконец, ёрум отстранился. Резко, внезапно, оставив меня дрожать, словно осенний лист на ветру. Кожа горела там, где он касался…