Трон Цезаря
Шрифт:
В какой-то момент во время короткой прогулки мне открылся ясный вид на вершину Капитолийского холма на севере, увенчанную храмом Юпитера, одним из самых внушительных сооружений на земле. На видном месте перед храмом стояла бронзовая статуя. Хотя черты лица были нечеткими на таком большом расстоянии, я хорошо знал статую, так как видел ее открытие в день Галльского триумфа Цезаря. Стоя на вершине карты мира, приняв победную позу и глядя вниз на Римский форум внизу, стоял не простой смертный, а полубог — так гласила надпись на пьедестале, в которой перечислялись многочисленные титулы Цезаря, заканчивающаяся заявлением, ПОТОМОК ВЕНЕРЫ, ПОЛУБОГ. Статую было видно практически из любой части города.
«И кто осмелится убить полубога?» — пробормотал я.
«Что это?» — спросил Тиро.
«Ничего. Опять разговариваю сам с собой. Кажется, в последнее время я этим часто занимаюсь».
Приближаясь к дому Цицерона, я увидел у входной двери сурового вида стражника – человека с лицом, способным напугать до слёз маленьких детей. Мой зять подтолкнул меня локтем и указал на другого стражника, расхаживающего по крыше. Он и Давус обменялись лёгкими кивками, как это делают нейтральные телохранители. Стражник у двери кивнул Тирону, пнул дверь каблуком и отступил в сторону. Не было произнесено ни слова, но дверь открылась перед нами в тот самый момент, когда Тирон ступил на каменный порог. В прихожей стоял ещё один стражник. Раб, открывший и закрывший за нами дверь, оставался вне поля зрения, словно невидимый.
С годами у Цицерона развилась мания безопасности.
Кто мог его винить? На пике его политической карьеры обстоятельства так сильно отвернулись от него, что он был вынужден отправиться в изгнание. Его предыдущий дом на Палатине был сожжён дотла. В конце концов, Сенат отменил его изгнание, и его приняли обратно. Он переехал в другой дом на Палатине, а затем был вынужден бежать из города, когда Цезарь пересёк Рубикон и направился в Рим с армией. Я живо помнил, как навестил его в тот день, когда он, охваченный отчаянием, лихорадочно упаковывал свои самые драгоценные свитки и драгоценности. Теперь Цицерон вернулся в Рим, помилованный диктатором, но явно неуверенный в будущем и готовый к любым новым поворотам судьбы.
Я мельком взглянул на восковые маски предков Цицерона в нишах вестибюля, не мигая следивших за каждым входящим и выходящим. Это была суровая и не слишком красивая компания. У некоторых из них был нос с заячьей горошиной, похожий на нут, благодаря которому семья получила своё отличительное прозвище.
Оставив своего телохранителя в вестибюле, Тирон повёл нас с Давусом мимо мелководного бассейна атриума и по коридору в библиотеку Цицерона. Тирон вошёл первым. Цицерон сидел, сжимая в руках металлический стилос и восковую пластинку.
Планшет, едва поднял голову. Он, казалось, не заметил, что мы с Давусом тоже вошли в комнату.
«Тирон! Слава Юпитеру, ты вернулся! Я бьюсь над этим отрывком с тех пор, как ты ушёл. Вот, скажи мне, что ты думаешь: «Да ведь само слово «Судьба» полно суеверий и старушечьей доверчивости. Ибо если всё происходит по воле Судьбы, то нам бесполезно предупреждать о необходимости быть начеку, ведь то, что должно произойти, произойдёт независимо от наших действий».
Но если то, что должно произойти, можно изменить, то Судьбы не существует. Точно так же не может быть и прорицания, поскольку прорицание имеет дело с тем, что должно произойти. Вот. Достаточно ясно?
«Даже я могу это понять», — сказал я.
«Гордиан!» — Цицерон наконец заметил меня и широко улыбнулся. «И…» Он нахмурился, пытаясь вспомнить имя. «Дав, не так ли? Клянусь Геркулесом, ты крепкий парень, не так ли?»
Давус хмыкнул, не находя слов, как это часто с ним бывало.
«Можете ничего не говорить, зять, — сказал я. — Это называется риторическим вопросом, и он не требует ответа».
Цицерон рассмеялся и отложил стило и табличку.
«Ты его риторике учишь, что ли? Увы, слишком поздно, ведь в этом больше нет нужды. Пожалуйста, все садитесь!» Двое молодых рабов вытащили стулья из разных углов загромождённого пространства и, по сигналу хозяина, покинули комнату.
«Кажется, у тебя хорошее настроение», — сказал я, искренне удивлённый. Когда я видел его в последний раз, Цицерон находил утешение в лице юной невесты, которая отвлекала его от плачевного состояния Республики, но этот брак закончился разводом. Примерно в то же время его ждал ещё один удар: свет его жизни, любимая дочь Туллия, умерла при родах.
На
этот
Марций
утро
он
казалось
необъяснимо веселый.
«А почему бы и нет?» — сказал он. «Весна уже почти наступила. Разве ты не чувствуешь её в воздухе? И наконец-то у меня есть время и…
ресурсы, чтобы делать то, что я хотел делать всю свою жизнь: писать книги».
«Ты всегда писал».
«О, мелочи тут и там, речи и тому подобное, но я имею в виду настоящие книги – длинные философские трактаты и рассуждения, книги, которые выдержат испытание временем. Не было возможности писать подобное, когда я был занят в судах и Сенате, и уж тем более, когда я был вдали от Рима, скитаясь из лагеря в лагерь, маршируя с Помпеем, чтобы спасти Республику. Увы, увы!» Он вздохнул и потянулся за другой табличкой. Их было великое множество, сложенных на маленьких столиках и заткнутых между полками, где хранились сотни свитков, составляющих библиотеку Цицерона. По-видимому, он записывал любую пришедшую ему в голову идею, и табличек ему требовалось много. Скрепя сердце, я не мог не восхищаться его способностью не терять времени и находить цель после всех разочарований и бедствий, которые его постигли.
«Кстати, о Помпее, послушай вот что», — прочитал он вслух.
«Даже если бы мы могли предсказывать будущее, разве захотели бы мы это сделать? Обрадовался бы Помпей своим трём консульствам, трём триумфам и славе своих выдающихся деяний, если бы знал, что будет изгнан из Рима, потеряет армию, а затем будет убит, как собака в египетской пустыне, и что после его смерти произойдут те ужасные события, о которых я не могу говорить без слёз?» Его голос дрогнул, когда он прочитал последние слова, но он с удовлетворением улыбнулся, подняв взгляд.
«Не „как собака“», — сказал Тиро. «Слишком резко».
«О? Мне его убрать?» — Цицерон взглянул на табличку.
«Да, конечно, ты прав, Тирон, как и всегда». Он зачеркнул слова стилусом. «Помпей, знаешь ли, свято верил в предзнаменования и приметы. Он очень полагался на прорицания этрусских гаруспиков, которые рылись во внутренностях, выискивая странные пятна или наросты на том или ином органе. Это ему очень помогло. А тебе, Гордиан?
Общаетесь ли вы с гаруспиками?
«В своё время я знал одного-двух гаруспиков. Один из них был особенно любим женой Цезаря…»
«Какую жену?» — съязвил Цицерон. «Бывшую жену, нынешнюю или египетскую шлюху с другого берега Тибра?» Последнее замечание относилось к царице Клеопатре, которая совершала свой второй государственный визит в Рим и жила в роскошном садовом поместье Цезаря за городом.
«Насколько мне известно, у Цезаря только одна жена: Кальпурния. Я был немного знаком с её любимым гаруспиком, Порсенной…»
«Ах, этот несчастный! Чтение потрохов не спасло его от печального конца, не так ли? Снова ирония! Пожалуй, мне стоит добавить его пример в свою речь. У неё теперь есть ещё один, знаете ли».