Трон Цезаря
Шрифт:
Он заговорил ещё осторожнее: «Цезарь был избран диктатором на всю свою жизнь…»
«Римским сенатом, состоящим из людей, избранных самим Цезарем».
Через несколько дней он встретится с Сенатом, чтобы сделать последние назначения и ратифицировать последние законопроекты, а затем присоединится к своим войскам и отправится в Парфию. Возможно, по пути он встретится с царицей Клеопатрой в Египте; Цезарю понадобится зерно Нила, чтобы прокормить свою армию. А потом… но кто знает, что случится с Цезарем в ближайшие месяцы и годы?
Красс организовал последнее вторжение римлян в Парфию. Его легионы были уничтожены, а его голова оказалась реквизитом для царя. Конечно, Цезарь в десять раз — нет, в сто раз — более военачальник, чем Красс. Никто не сомневается, что он добьётся своего с парфянами. Но, завоевав Парфию, повторив успех Александра Македонского, он, подобно Александру, может счесть необходимым остаться в этой части света, чтобы управлять ею. Цезарь может никогда больше не вернуться в Рим.
«Александр мог бы вернуться в Македонию, если бы не умер внезапно, так далеко от дома».
«Цезарь тоже когда-нибудь умрёт».
«Такой ли совет вы бы дали всем сорвиголовам, желающим видеть Цезаря мёртвым и убрать с дороги? Терпеливо ждать своей очереди, ведь каждый рано или поздно умирает? Неудивительно, что молодёжь провожает вас спать, прежде чем заняться делом!»
Это было так резко, что даже Дав нахмурился и посмотрел на меня. Если я и говорил не по делу, то лишь потому, что Цицерон задел меня за живое. Куда Цезарь, туда и Мето пойдёт. Если Цезарь не вернётся, я могу больше никогда не увидеть сына.
«Прошу прощения, Цицерон. Вы абсолютно правы, что молодое поколение сенаторов должно искать у вас проницательности и вдохновения. Вы, как минимум, человек, способный выжить».
«Цицерон — нечто гораздо большее, — сказал Тирон, встав на защиту своего бывшего учителя. — Он спас государство однажды, будучи консулом и подавив восстание Катилины. Возможно, он спасёт государство снова, если ему представится такая возможность».
Я глубоко вздохнул. Вот так вот – Цицерон думал, что он ещё может стать спасителем Римской республики. Этот жалкий, даже нерешительный старый учёный был всего лишь позой. Цицерон стремился написать новую главу римской истории и считал себя способным на это – если только другие римляне будут смотреть на него как на лидера.
«Чего ты от меня хочешь?» — тихо спросил я.
«Только вот что, Гордиан: приложи ухо к земле и передай мне через Тирона любые сплетни, которые услышишь. Ты так хорош в этом деле – разбираешься в слухах, знаешь, кого и что спрашивать, видишь то, чего не видят другие. Вспомни, как мы с тобой работали вместе на протяжении многих лет – вспомни наше первое сотрудничество, когда мы щипали за нос диктатора Суллу! Если эти воспоминания хоть что-то значат для тебя, всё, что я прошу, – это делиться со мной любой информацией, которая тебе попадётся, касающейся заговора с целью устранения диктатора. Что я сделаю с этой информацией, будет моим личным делом, и ты останешься без вины… если я допущу ошибку. Как только Цезарь покинет Рим, ситуация полностью изменится, и после этого я больше ни о чём тебя не попрошу».
«Речь идет о нескольких днях, Гордиан», — сказал Тирон.
«Почему ты думаешь, что я могу знать что-то важное…» Я покачал головой.
«Вы обладаете способностью выведывать чужие секреты, даже не прикладывая усилий, — сказал Цицерон, — подобно железу Магнезии, которое притягивает к себе другие металлы».
«Именно так!» — согласился Тирон, потянувшись за стилусом и табличкой, чтобы записать сравнение. Будет ли оно с другими материалами обо мне, для включения в мемуары, которые Цицерон планировал когда-нибудь написать?
Я посмотрел на Давуса, ища молчаливого утешения в его коровьем лице, но он, похоже, решил, что мой взгляд требует комментария. Он прочистил горло. «Они правы, знаешь ли.
Иногда, нравится вам это или нет, вы с ног до головы покрыты чужими секретами».
Я пытался представить себе такой образ, но безуспешно – как, в конце концов, выглядят тайны? – но я точно знал, что означают эти три. Иногда я искал тайны сам, но в других случаях, очень часто, они приходили ко мне сами собой.
«Такое благословение даровали мне боги», — тихо сказал я.
«Иногда проклятие».
OceanofPDF.com
В
Я распрощался с Цицероном, не согласившись больше с ним видеться, не говоря уже о том, чтобы отчитываться перед ним. Вероятно, он считал иначе, безгранично веря в его силу убеждения.
Цицерону было тяжело слышать слово «нет».
Когда мы с Давусом шли к моему дому, меня осенила мысль: а не может ли сам Цицерон быть участником какого-нибудь заговора против Цезаря? Если это так, то его допрос, вероятно, был направлен на то, чтобы узнать, что знал или подозревал сам Цезарь, – информацию, которую я мог узнать от Метона.
Я не сомневался, что Цицерон мог быть таким коварным, но в то, что он участвовал в заговоре с целью убийства Цезаря, я не мог поверить. Хладнокровное убийство было не в его стиле. Это не значит, что он был брезгливым. Будучи консулом, он не моргнув глазом казнил сторонников Катилины и даже хвастался этим, что и привело к его временному изгнанию.
Но это были казни, осуществленные государством.
Законность имела решающее значение для Цицерона, жившего и дышавшего римским правом. Если бы Цезаря можно было судить и приговорить к изгнанию или смерти законным путём, Цицерон с энтузиазмом принял бы в этом участие. Любые действия Цезаря после перехода через Рубикон могли быть истолкованы как тяжкие преступления против государства. Но убить человека без законного разрешения — нет, я не мог представить себе, чтобы Цицерон участвовал в каком-либо тайном заговоре.
Это означало, что он действительно не знал о подобной деятельности, если она действительно имела место. Ему не нравилось чувствовать себя
Неуверенный и отстранённый, он обратился ко мне, чтобы получить информацию. Цицерон был не просто любопытен, он был встревожен. Его политические инстинкты в последние годы стали ненадёжными, но всё же что-то значили. Если Цицерон встревожен, должен ли я тоже? И должен ли я передать подробности нашей встречи Метону, который затем мог бы передать их Цезарю?
Мы с Давусом завернули за угол, и показался мой дом. Перед моей дверью стояли роскошные носилки с роскошными носильщиками. Дорого, но не вычурно. Деревянные шесты были украшены красивой резьбой с лиственным узором, но не раскрашены и не позолочены, а занавески, хотя и казались шёлковыми, были мрачного серо-зелёного цвета, без кисточек и прочих безделушек. Они также были отодвинуты, так что я видел, что купе, усыпанное шёлковыми подушками того же мрачного цвета, пусто. Гость, должно быть, у меня дома.