Чтение онлайн

Длинные гривы серебром отливали - точь-в точь единороги, сказочные. И разумные те кони оказались: хозяина признавали одного, и на всю жизнь. А шли за ним - умницы - в огонь и воду. Шептались, что самый крупный и красивый конь, доставшийся князю взамен погибшего в битве с северными ворогами любимца, бегал столь быстро, что копыта его почти не касались земли...

Дружба сохранялась много зим, покуда власть не перешла от отцов, к сыновьям. Увы, не в отца удался юный Аза. Жадность и жестокость нового царя даже собственных людей приводила в содрогание. Со временем мало ему стало и той щедрой дани, получаемой, по уговору, с прибрежных соседских земель. Долго терпел его молодой князь, но любому терпению конец настает.

Когда начали люди Азы озоровать в приречных селениях, хватать девок, да требовать с местных жителей двойной дани, осерчал Воич. Отправился с верными соратниками выгонять невежливых обратно, за реку. А когда заупрямились горячие юные тугорцы, стали именем своего царя выхваляться, не утерпел. Скрутили воины наглецов, выдрали, посадили, связанных, в лодью, да так, без штанов, и отправили обратно, к царю.

Долго мотало судно, без кормщика, по реке, пока свои же не подобрали. А с наказанными к царю тугорскому и весть пришла: больше дани в тех краях ему не видать. До битвы смертельной не дошло, в тот раз, не дурак был Аза Хаматович. Но и обиды не забыл; сколько зим уж миновало... а теперь вот, значит, решился на месть. Знать, силенок подкопил, да в союзники себе нашел, кого посильнее. Что ж - хочет войны - будет ему...

– Хочет - получит, сполна, - губы князя едва шевельнулись, но стоявшие поблизости воины повернули головы. Ни один ни слова не проронил, да и незачем. Князь есть князь - скажет: завтра в бой, и пойдут они в бой. Вой Воича дружина любила, как отца, и трусов в ней не было. А невидимые тучи над родной землей все сгущались...

Полонянка брыкалась, пищала из последних силенок, пыталась кусаться. Сагир больно дернул ее за русую косу, задрал подол вышитой рубахи и навалился сверху. Девчонка затрепыхалась, точно выброшенная на песок рыбешка, потом стихла. Только всхлипывала и лопотала что-то, на незнакомом языке.

– Хороша! Ох, и хороша...
– Сагир поднялся, оправил на себе порты.
– Чтобы до самого торжища никто не тронул, слышали? Есть у меня знакомый торговец, за такую втройне даст, если живой довезем! Дюжие парни на палубе отозвались одобрительным смехом. Всем известно - лучше хорошей, сочной девки - только хороший мешок золота. А на него, хоть десяток таких! Которые, к тому же, и кусаться не станут, сами обнимут, согреют, да вина душистого в чарку нальют.

Прихрамывая, подошел к предводителю крепко сбитый немолодой кормщик - Аташ. Сколько зим Сагир ходил под парусом, столько же - стоял возле правила Аташ, не было ему замены. Друг верный, советчик мудрый - правил он судном еще когда сам Сагир только на палубу корабельную впервые взошел.

– Не нравятся мне волны, Казиш... скверное говорят! Казиш - так звали предводителя тугорского войска, еще до того, как разрубил он на две половины оскорбившего его невежу. Ровнехонько распалось тело обидчика, под острой саблей - так и прозвище дали юному мстителю - Сагир. По тугорски - сабля.

Никто, с тех пор, старым именем его и звать не смел, кроме Аташа. Седоусый воин, видевший, как рос могучий парень, и сам в первый раз приставивший несмышленыша к кормилу, нисколько не боялся его гнева. Знал - любит его горячий, вспыльчивый Сагир.

– Что же не так с ними, отец?
– волны мерно плескали о борт корабля, ровный свежий ветер надувал шелковые, зеленые с золотом, паруса. И небо казалось чистым, никакая зловещая тень не блазнилась в бескрайней свежей сини.

Другой бы лишь усмехнулся: "Стар ты, уже, усатый, везде подвох чуешь, пора нового кормщика искать..." Сагир своему доверял, безоговорочно.
– Сколько раз в здешних местах ходили; вода глубокая, дна не найти. Чуть дальше, возле трех скал, течение сильное, всегда стороной корабль отвожу. А тут - волны конями дыбятся, взгляни сам, Казиш - ровно, под нами дно, близко! Да откуда ж ему взяться, в этих-то водах?

Предводитель тугорский прищурил светлые, как лед, глаза, вгляделся вдаль. Картина привычная, да все не та. Будто и три скалы, прозванные Тремя Сестрами, сами на себя не похожи. Те, да другие... или злобные морские духи-драконы, ныне, гневливы? Не по вкусу им оказался жирный гусь, брошенный в воду, перед самым походом?

– Правим к берегу, - решительно, не обращая внимания на удивленный ропот парней, скомандовал Сагир.
– Недалеко, за скалами, островок есть, на нем и заночуем! Сказано - сделано. Скоро мореходы высадились на каменистый берег, Затеплился уютный костерок, полетели в небо малиновые искры.

Парни весело переговаривались, пуская по кругу чарки со сладким вином. Полонянка сидела тут же, укрытая шерстяным плащом, и все равно, била бедняжку жестокая дрожь. Кто-то из ребят Сагировых пожалел - сунул и ей чарку, для согреву. Парни весело загоготали, когда взъерошенная, точно мокрая птаха, девчонка, выхватила посудину и осушила тремя глотками. Потом, с жадностью, не обращая внимания на любопытные взгляды, набросилась на еду: вяленное мясо, запеченого в углях окуня, толстые лепешки с сыром.

– Боевая девица, - Сагир покосился на прокушенный палец.
– Такая и в битве не пропадет... себе оставить, что ли?
– А ты женись! У такой детки из чрева не успеют выйти - уже воинами станут!
– осклабился крепко сбитый Агаш, с густой черной бородой и одним, лукавым синим глазом.

Второй он потерял в самой первой своей битве, когда сошлись тугоры с заморскими гостями, нежданно-негаданно решившими отвоевать себе часть чужой земли. А вместо этого потеряли все свои корабли и немалое войско - Агаш тогда, в одиночку, больше десятка чужаков положил, лишился трех пальцев на руке, и правого глаза. А было ему, в ту пору, четырнадцать зим...

– Жениться...
– усмехнулся краешком рта Сагир, наблюдая за девчонкой.
– Жена на горе дана, сам знаешь! А вот детей, от такой-то кобылки, и правда, дело хорошее... "Невеста" сверкнула на него серыми, точно острая сталь, глазами. Будто поняла, о чем речь! Такую только в жены и брать, чтобы разлад в дом несла, да нож под юбкой точила - отвернись, тут же в спину вонзит.

Ишь, буравит, сверлит - дай волю, в горло вопьется, лаской! Нет женщинам доверия; не зря великие боги, испокон веков, завещали править мужчине. Он и роду честь, и семье защита, добытчик, да воин великий. А женщины... женщины что. Рожать их доля. Да во всем слушаться мужей, отцов, братьев.

Костер потихоньку затухал, рассыпался на рдеющие угольки. Назначенные нести караул парни цепкими взглядами следили за спящей рекой, темнеющими в глубине островка зарослями низкорослых деревьев. Сагир сам сменит их, чуть позже, когда начнет бледнеть на черном бархате неба яркая, холодная луна.

Он завернулся в теплый плащ на густом волчьем меху и закрыл глаза. Крик - страшный, пронзительный, нечеловеческий - разорвал, точно рыбий пузырь, сладкий сон. Костер погас, было темно и, почему-то, очень холодно. Точно не лето сейчас, а зима лютая.