Чтение онлайн

Это новый планктон заселяет моря и пустыни,

Поглощая в себя минеральную пыль облаков.

И кончается век, и становится крепче латыни

Закалённая речь в саблезубом огне языков.

Это ночью поют мириады зелёных амфибий!

Это горная цепь преломила драконий хребет.

Это море кипит на летучей неоновой рыбе,

И опять немотой переполнен последний поэт.

Раскалённая речь в лабиринтах возвышенной страсти

Растекается, как по лагунам реликтовый скот.

И кончается век, и ломается время на части,

И процеженный дождь возвращается на небосвод.

Но зачем это всё? Как всегда – никому не понятно!

Это новый кумир насаждает аркады аллей.

Это снова сады расцветают – и кто-то обратно

Проникает сюда и молчит у открытых дверей…

Азия – серый камень, поросший мохом.

Под ним и хранится сосуд,

В котором лежат письмена.

Но только грядущее знает

Истину вечного Слова.

И позабытые люди

Все тропы к нему стерегут.

И плыл корабль… И ночь плыла.

Катилась яблоком звезда

И млела чёрная вода,

И мгла горела добела,

Как будто хрупкая свеча,

Внезапно или сгоряча,

Зашлась и выбилась из сил,

Когда рассвет плодоносил

И тяжесть падала с плеча.

Сей удивительный прозор

Навеял мне достойный вид.

И хор полночных Аонид

Увлёк, сдвигая кругозор,

Поближе к центру бытия,

Да так, что выгнулась земля

Тугой еловой тетивой

И повела зелёный строй

От ноты «ми» до ноты «ля».

Как будто чёрная гора

Из родника струила свет,

И, воздух пробуя на цвет,

Я нёс на кончике пера,

Что видел взгляд: и под, и над…

И величавый листопад

Шуршал таинственным крылом,

И осень через бурелом

Сходила словно водопад.

И волны Леты или лет

Срывали с камня серый мох.

Дышал гранит, и каждый вздох

Вбирал языческий завет

Из глубины таёжных вод.

И время шло – как будто вброд,

Когда среди запретных сфер

Вставала сфера Орты-Чер,

И Ульгень правил небосвод.

То день всходил. И горный дух

В распадки гнал густой туман.

И пел неведомый шаман

Перед вершинами, на слух

Вершин сверяя голоса.

И звонко падала роса,

И бубен между синих гор

Вздыхал, вступая в разговор,

И эхо прятали леса

И поглощали в свой желток

Всю соль неясных миру слов.

И молчаливый зверолов

Входил в дымящийся поток

Лесной реки и ставил сеть,

И бил шаман в сырую медь,

И зверь выскакивал из нор,

И человек из рода Шор

Боготворил земную твердь.

Легко текла моя строка,

Журчал родник, и горный лёд

Хрустел, и двигался вперёд

Поток преданий, и река

Слова гранила, как клинок,

И, раскаляя водосток,

Бросала в ледяную печь

Ещё бесформенную речь,

Пока в печи горел восток.

И день играл с огнём и ввысь

По горным тропам восходил.

Шаман над бездной голосил,

И над землёй рычала рысь,

Вонзая когти в облака,

И кровь по лезвию клинка

Плыла, но отражал гранит

Уже единый алфавит

От века или на века.

А осень падала в излом

На голубой овал хребта,

И грозовая высота

Свинец сливала под углом

На полотно кривых зеркал,

И день пылал во весь накал

Ленивым пламенем в воде,

И пламя, словно на гвозде,

Качалось между чёрных скал.

Так в сон вступая наяву,

Я открывал волшебный мир,

И мой земной ориентир,

Как будто камень на плаву,

Кружил меня, и вслед за ним

Я шёл – пророк и пилигрим —

Среди неведомой страны

Другой, обратной стороны…

А впрочем, мир необозрим,

Как неделима высота.

И, проходя все восемь дуг,

Я на девятый полукруг

Тащил распялину креста,

Как будто думал побороть

Среди небес свою же плоть

И обрести в немой глуши

Простор для слова и души,

Кусок меняя на ломоть,

Как цепь долин на цепь хребтов.

Но здесь молчание – закон.

И, вторя ветру в унисон,

Я, словно шорец-зверолов,

Молился сразу трём богам,

Читая руны по слогам,

И что-то зная о Христе,

Немел уже на высоте,

Внимая небу и снегам.

Я видел бреющий полёт

Орла над выжженной грядой.

Он плыл, как знак, над головой.

Но нечет это или чёт?

Про то неведомо и мне.

И только пятна на Луне

Несли классический прилив.

И боль, и радость примирив,

Я растворялся в синеве.

И ток её метаморфоз

Плотнел в невидимой дали.

И все вершины от земли

Стремились вглубь, наперекос

Другим, но родственным мирам,

И, разделив их пополам,

Я принял образ или вид,

И хор далёких Аонид

Теперь звучал и здесь, и там.

А впереди заросший склон

Уже ронял глухую тень.

И как бы долог не был день,

Но солнце движется в наклон,

Беспечно или напролом,

И пропадает за углом…

Но предначертан вечный ход,

И календарный переход

Готовит новый перелом.

Бим-бим-бум-бом… В колокола

Ударил в башне звездочёт.

И, завершая перелёт,

Скрестились в небе два крыла.

И узел стягивал Эрлик

Вокруг горы, и шёл старик,

И мокрым веником камлал,

И свет во тьму переступал,

Как шёпот переходит в крик.

Лиловым сыпал листопад,

Перекрывая изумруд.

И возле культовых запруд

Стоял, не зная про распад,

На чёрном капище Тайгам —

Посол уже к другим богам.

Он небо слушал между крон,

И нарастал со всех сторон

Вороний гомон или гам.

И словно долгий разговор

Течёт с утра и до утра,

Смолистым дымом от костра

Поплыл двуструнный перебор.

И человек вершил обряд

И ставил звёзды на догляд,

Как будто пламя над тайгой,

И удалялся по прямой,

Куда ещё доходит взгляд.

Но можно было лишь дойти

До смысла будущей зимы,

И взять у времени взаймы

Отрезок ближнего пути,

Раз верхний слой над головой

Грозил ледовою корой,

И робко падал, наугад,

Ещё незрелый снегопад

И таял вместе с синевой.

Тогда и вспыхнула свеча,

Вонзая в небо жёлтый клин.

И по тропе ультрамарин

Повёл слепого скрипача.

И мгла горела добела,

Мерцали звёзды – тьма цвела…

И было слышно, как вблизи

Шуршал листвою Таг-Эзи,

И осень полночью плыла.

И горы двигала земля,

Смещая к небу материк.

А над землёй высокий пик

Алел, как парус корабля,—

Уже совсем в другой стране,

И на обратной стороне

Священный пояс восходил

И светом девяти светил

Буравил мир в зелёном дне.

Распятье читается в каждом окне,

И тень возникает на каждой стене.

Следы оставляет любая ступня.

И пепел останется после огня.

Но символ полёта – не крылья, а крест.

И место героя – не крепость, а Брест.

И ночь, поглотившая крики беды,

Прозрачнее всякой проточной воды.

Как всякая правда коварнее лжи,

Опаснее бритвы тупые ножи.

Рождённое слово острее пера,

Но ниже Голгофы любая гора.

Всё начиналось с Байрона… Стихи

Нахлынули как волны. Словно это

Хромой и гениальный англосакс

Расправил все четыре чёрных тома

И тень твою впустил на полотно,

Не различая верха или низа,

Что по сей день, как лондонский туман,

Плывёт так и не пойманным рассветом

На мой мольберт. И в сердце тот же вид

Зияет романтической занозой.

За окнами уже совсем темно.

И я, как тот, чьё имя шито бронзой,

Сижу и пью надежды сладкий мёд,

Быть может, яд, а может быть, и воду…

И может быть, что всё наоборот,

И стих вдогонку пуле или ветру

Летит, как белый снег, из-под пера.

Но вещи постигая не рассудком,

Я чувствую в движенье фонаря

Твою волнообразную природу.

В провинции и сахар – словно соль,

Но жить спокойней, если не способен

Разменивать на мелочь божий дар.

И дар любви, когда иного нет,

Светлей благоговейного напитка.

Но есть ещё забвенья жуткий сон…

И выход из тоннеля или транса

Предполагает выдох тех частиц,

Которые, подобно чёрной саже,

Определяют местный колорит,

Перегружая улицы и вены.

Вокруг бурлит такой водоворот,

Что остаётся лишь гадать по звёздам

И лить на скатерть приторный сироп,

Нектар, что при достоинствах портвейна,

Слабее подогретого вина,

Какое мы нечаянно разлили.

И пятна красок ярче, чем цветы,

На вмятых в небо старых половицах,

Куда мы выжимали облака,

Как наше кратковременное лето.

Поэт – скиталец. Только никуда

Не убежать, не изменить пространство.

И Байрон, покидая Альбион,

Не думал, что найдёт свою Элладу…

А я подняться пробовал наверх,

Переступая горы, как ступени,

Но глубже стала пропасть, и вдали

Твои глаза, как утреннее небо,

Буравили сентябрьский свинец

Во весь накал классической лазури.

И город зажигает тот же свет,

Раз не дожил ещё до ностальгии.

Страна спешит в другие рубежи,

Перебирая ценности и цены,

Как ягоды в ведре. А я один

Иду по бесконечному проспекту,

Быть может, только к самому себе,

Храня на сердце самый точный адрес

И зная самый верный телефон,

Но как мне тяжелы все эти цифры.

Я утратил чувство постоянства

Очага, пространства и подруги,

Словно открываю бесконечность

В параллельных линиях Востока.

Знаю, что родился на Востоке

У реки, под синими горами,

Но не помню, как я оказался

В Западной, но всё-таки Сибири.

Вот и не решу простой задачи:

Как раздвину на ладони пальцы,

Всё смотрю, куда лучи уходят,

Так и ничего не разумея.

А какая выйдет перспектива,

Если два перста не разойдутся?

Как две капли – это бесконечность

В параллельных линиях Востока.

Может, мне на родину вернуться?

Да кому я там, бродяга, нужен.

Вот и повторяю: ветер, ветер…

Только обернулось против ветра.

Против ветра – годы или строки…

Белый свет, как будто посторонний,

Созерцаю, растопырив пальцы,

Взглядом из обратной перспективы.

Мой дикий край, родной Гиперборей!

Звезда в колодце. В срубах мужики.

Шумит река. И бродит у реки,

Трофейный, словно азбука, Орфей.

По-скифски сатанеют облака.

Но скифы ловко резали по злату,

Не веря Богу, верили булату

И золото везли издалека.

Но этот вид теперь позеленел

От патины. Но живо наше племя!

И сотни лет отмеривает время

Туда, где скифы ставили предел.

Но скиф – есть скиф. И зрелище врагов

Не выродилось в контуры испуга.

И всем известно то, что скиф за друга

Способен наломать немало дров

И спрятаться во времени. Увы!

Не знает городов Гиперборея.

И не найти по карте Птолемея

Участок для строительства Москвы.

Я слово позабыл, что я хотел сказать…

Мне говорить на новом языке,

Но я забыл грядущего слова.

Гремучим эхом где-то вдалеке

Настигнет век былинная молва.

И раскрывая самый точный смысл

Простого слова – спелый белый мёд —

Литая вязь, густая, словно мысль,

Не обречёт народ на недород.

И этот мой ещё не зрелый слог

Найдёт язык… но вынесет молва,

Что в каждом слове слышится пролог

И только начинаются слова,

Как «Слово о полку…»

Я в ночь войду, как будто в дом,

Рассыплю звёзды на столе,

Прижму дыханием стекло

И нарисую чёрный круг,

В него впишу: один, два, три…

И счёт закончу на нуле,

И на листе построю мир

Из полукружий или дуг.

Пускай в нём словно цифра ноль

Преобладает небосвод —

 Сакральный знак – большое «О».

И дальше: осень, облака…

Один, два, три… И круглый счёт

Сольётся в слове «хоровод»,

А в центре будет просто кол

Торчать, валяя дурака.

И ночи круглый коридор

Расставит двери в длинный ряд.

Сомкнётся чёрное кольцо,

Как циферблат, вокруг меня.

Тогда мне тень укажет путь,

Но стрелку остановит взгляд,

Срывая ход на букве «О»,

Не пропустив до буквы «Я».

Я думал, это всё пройдёт,

Но, видно, время на часах

Остановил пернатый клин,

Что указует в темноту.

И вздох, глубокий, словно шар,

Плотнеет в чёрных зеркалах

И, проявляя тот же знак,

Переполняет пустоту.

Он только контур, только след,

Неясный профиль на стекле.

За ним плывёт, как будто взмах,

В окно огромная луна.

И к цифре ноль стремится свет,

И ось вращается в земле,

Но клин запаян в циферблат,

Статичный, будто тишина.

Один, два, три… И замкнут круг.

Не вырваться, не обойти,

И можно только ожидать

Перемещение планет.

В окружность можно вставить крест,

Но это есть конец пути,

И в слове «вечность» есть петля,

Простая, словно трафарет.

Остался только путь наверх.

Земля – есть шар, выходит – склон.

Любая линия кругла.

И неба круглый коридор

Закручивает страшный крен,

И капли падают в наклон,

И миром правит кривизна,

Всей прямоте наперекор.

И снова: осень, облака…

По кругу – мгла, и в центре – кол.

Я разбираю алфавит

И строю новый звукоряд,

Но вновь выходит каламбур,

И знаки падают на стол.

С распадом спорит только «О»,

Но продолжается распад.

И я рисую новый круг:

Отчизна, море, острова…

Нисходит цепь метаморфоз

До многоточия вершин:

Дорога, поступь, жажда, боль…

Венцом покрыта голова.

Один, два, три… И снова ночь.

Темно повсюду. Я один.

В сумерках птицы не поют,

Только кричит над холмом

ОДИНОКИЙ ВОРОН

Когда зайдёшь на каменный ковёр,

Где у дверей замков не перечесть,

Прислушайся к последнему звонку,

Который не касается тебя,

Прикинь в уме, как всякий резонёр,

Что есть у человека ровно шесть

Вещей, доступных даже дураку,

И выбери седьмую для себя.

Тогда броди спокойно, не спеши,

По коридорам, залам и местам,

Где дым, как будто пьяный лесоруб,

Размахивает синим топором.

Но только не забудь, что ты в глуши,

Не верь чужим, особенно словам,

И если на пути дремучий дуб,

То лучше обойти его кругом.

Риторика, похожая на лес,

Как лес, годится только на дрова,

Но и в лесу классически светло,

Когда ты в нём живёшь не круглый год.

Но там, где слово чтут за интерес,

Не выдай сокровенные слова,

И без того в оконное стекло

Проходит молчаливый небосвод.

В глухих стенах, иль вдоль белёных стен

Реликтовым раствором, как на дне,

Ты бродишь, освещая полумрак,

Как будто неопознанный объект,

И между масок, бледный, как Верлен,

Минором скорбным плачешь о Луне,

С какой-нибудь Эльвирой натощак,

Раскалывая местный диалект.

Проблема не в особом языке,

Раз каждому милее свой предмет,

Скорее – в дефиците вещества,

Реального вне тела и молвы.

Опомнись, и увидишь вдалеке,

Как тает на вершинах полусвет,

Уходит в небо леса голова,

И на ковре – движение листвы.

Спокоен будь, вернее, не спеши

Пройти сопротивление полей:

Дорога – есть дорога, то есть жизнь.

Иди по ней свободным, но смотри —

Как рубят кедры на карандаши,

Как делят хлеб, и стаи сизарей

Над бронзовоголовьем правят казнь…

И помни: семь не делится на три.

Ты удивлён, как должно дикарю,

Разглядывая вещь – а ля Роден.

И вольности возвышенный арап

Тебя волнует больше, чем псалом,

Но проверяя пульс по словарю,

Твой почерк отправляет на рентген

Небрежный и холодный эскулап,

Предполагая сложный перелом.

Но это – вывих, как и всё кругом;

Ни к слову и ни к месту – просто так.

И над ковром колышется трава

В награду очарованным ослам.

И хочется уже бежать бегом,

Укрыться в лес, забиться под верстак,

Но тонет в небе леса голова,

И листопад шумит по верстакам.

Но будь самим собою, не спеши,

Когда-нибудь увидишь, может быть,

Родного лукоморья новый вид —

Град-Китеж, восходящий над холмом.

Мечтай… Но не забудь, что ты в глуши.

Но это всё же можно позабыть,

Когда в ночи дыханье Аонид

Волнуется над каменным ковром.

Пустота отзывается бездной, когда

Каменеет в ладонях живая вода,

Или годы плывут в лабиринт пустыря

Вереницей незрячих без поводыря.

Всё равно, что уложит строкою рука

В неразгаданном сне, но в душе облака

Остаются квадратом над суммой строки,

И огромное небо слетает с руки.

Загорается свет. Но как в зеркале ночь

Отражает любовные сцены, точь-в-точь

Проявляет сакральный язык звукоряд,

И теряется в небе растерянный взгляд.

И как время в ладонях, живая вода

Растекается в полости камня, когда

Горним эхом двойник оглашает пустырь —

Белокрылый близнец, проводник, поводырь.

К чему прислушается тьма,

Как память к шороху дверному,

И тот ли, этот коридор

Распахивает воротник?..

И Бог не даст – сойдёшь с ума

И станешь думать по-другому,

Что звёзд раскаявшийся вор

Твой путь проходит напрямик.

Вверху на лестнице – каблук. Темно.

И Гоголя походка Течёт на чёрное стекло,

И небосвод – как рваный плащ.

И в пустоте тяжёлый звук

Волной раскачивает лодку,

И чьё-то время истекло,

Утихла боль, и высох плач.

Быть может, память солгала?

Но кто не знает этот адрес?..

И здесь бывала суета

Порой отлёта певчих птиц.

И тьма раздета догола,

И на ступенях тонкий абрис

Знакомой тени – высота

Провинциальных небылиц!

Здесь жили, жил, живут сейчас…

И почерк, жирный, как фломастер,

На справках ставит номера,

Ныряя в мусоре анкет.

Выносят сутки мёртвый час,

И век заканчивает Мастер,

И, как роман из-под пера,

Течёт на лестницу рассвет.

Откроет дверь условный стук,

Но там всё те же персонажи:

Застыли лики в зеркалах,

Вертинский плавает в борще…

И спичка выпадет из рук,

И не найдёшь своей пропажи,

Шагая к выходу впотьмах

Звездой в полуночном плаще.

Один-единственный портрет!

Давно забытая планета.

Какой-то вальс, вчерашний сон…

К чему прислушается тьма?

Но растворился силуэт,

И догорела сигарета,

И крутится магнитофон:

«Не дай мне Бог сойти с ума…»