Чтение онлайн

Рождается картина… И душа

Растёт навстречу чуду воскресенья.

Спасенье человека – есть спасенье

Создателя, а не карандаша.

Пусть человек – всего лишь карандаш

Над сферой рукотворного Эдема,

Но звери неба, как из книги Брэма,

Ужасны, и бессилен карандаш.

Но зеркало алмаза и графит

Для выбора простых причин и следствий

Даны не вдруг… И пламя, что горит,

Хранит печать забытых соответствий.

И верная наитию душа

Питается энергией распада,

Когда по отраженью листопада

Скользит проворный луч карандаша.

П. Филонову

Простой сюжет из жизни дикарей

Внезапно проявляется из леса,

И вёсла вырастают из ветвей

Воинственной щетиной Ахиллеса.

Пока ещё романтик-аргонавт

Скрывается в орнаменте-меандре,

Ахилл, как будто древний астронавт,

Является в реликтовом скафандре.

Ему попробуй выдохни: «Дикарь!»

Напорешься на копья, стрелы, пики…

Хронолог, многословный, как словарь,

Тебя отправит в лоно Эвридики.

Но в горле неродившихся морей

Рождается легенда или вера,

И символ бездорожья, Одиссей,

Скитается над волнами Гомера.

А дикари, как должно дикарям,

Детёнышам вживляют бычьи вены,

И тянут Ойкумену по морям,

И море волокут из Ойкумены.

И Ахиллес, как древний астронавт,

Шокирован от дикого сюжета,

Он с дикарями пьёт на брудершафт

И падает у статуи поэта…

Тяжёлый, словно поступь дикаря,

Идёт по Ойкумене Александр.

И голова философа-царя

Похожа на реликтовый скафандр:

Кудрявый целомудренный анфас,

И профиль со следами листопада…

Но это не Гомер и не Скопас.

История, увы, не «Илиада».

И всё вокруг во власти дикарей:

Быки и жерди, сети ирригаций…

Как рыбы, выползают из морей

Строители земных цивилизаций.

Шумит прибой… И первая строка,

Как пена, вытекает из кратера.

И время, что разъято на века,

 Расходится кругами от Гомера.

Минула казнь. И воля к жизни

Срывает платье с тротуара,

Пускает плаху по реке…

Вот так и жить бы, налегке!

Забыть все козни или казни,

И зной случайного кошмара,

Как рукопись, на камельке

Поджечь, и выдохнуть свободу,

Как выдвигает май в природу

Свободу трав и стройных ног.

И всем понятно – это Бог

Выводит в мир свою породу.

И мягкий свет течёт повсюду,

И по реке плывёт ковчег,

Уже не плаха. В год Колумба

Любая щепка – каравелла,

Любая лужа – океан.

И ныне каждый – капитан.

И без помарок и апломба

Легко течёт моя новелла

До самых дальних в мире стран.

Я опускаю стёкла быта

И звон презренного металла.

Известно – это ерунда.

И трудный случай – не беда,

Когда Америка открыта,

И направление накала

Обугливает провода.

Но выбирая беспрерывность

И страсти вечного процесса,

И небеса родной страны,

Я измеряю ток волны,

Что выбросила неизбежность

Над перекатами прогресса,

Как золото из глубины.

И жизнь права. Весна. Цветенье.

И город, вновь преображённый,

Иглою вертит гороскоп.

И наблюдает в телескоп

Цветов и девственниц взросленье

Верховный жрец и, побеждённый,

Зарёй вечерней красит лоб.

И я шагаю восвояси

И вспоминаю о деревне:

Красавицу и свет в окне,

Свою картину на стене,

Которой замысел неясен,

Но очевидно – мир прекрасен!

И тайна скрыта в глубине.

Вот первая строка – сакральный знак.

Снят занавес. Не названо лишь имя.

В одно мгновенье слито наше время.

Двенадцать чисел. Собран Зодиак.

А дальше, разделённый пополам,

По-девичьи и нежен и пластичен,

Лукавый шар разглаживает плечи

И с трепетом крадётся по рукам.

Как створки, открываются уста,

Но имени никто не называет.

Растёт овал. И полночь убывает,

Как девственность у белого листа,

Где явлено сеченье золотое,

Как яблоко, делимое надвое.

Пусть мерой света будет нагота,

И белизна останется за словом.

Пусть пламя не погаснет за покровом,

И страха не узнает красота.

Внутри сосуда скроется секрет,

Но не найдёт ни формы, ни предела.

Пусть свет горит, не покидая тела,

Но тело излучает белый свет.

Сей тайный знак – открытое окно,

Всегда незавершённая картина,

Край неба или мира середина

И тайна мировая заодно,

Что в пропасти меж солнцем и луною

Зияет совершенной наготою.

Мы входим в мир в полуночную дверь

И думаем: что стоило родиться?

Праматерь – не библейская девица,

Но огненный зодиакальный зверь.

Вот факелы подняли близнецы,

И так открыто смотрят Диоскуры.

Но, закрывая дверь, под шуры-муры,

Творят своё дельфийские жрецы.

Когда бы знал все тайны оракул,

Тогда и в мире не было нам места.

И в пропасть, что разъята лет на триста,

Спуститься к Андромеде не рискнул

Герой, что не имеет больше власти,

Чем вытащить из бездны или пасти.

Свершилось… Мановением светил

Сплелись в кольцо две линии, две жизни.

И сказано: вы избежали казни,

Вдохните в жизнь движенье новых сил.

Прекрасен мир! И вечная весна

Несёт и вдохновенье, и свободу.

Какую хочешь выбери погоду,

Повелевай природой из окна!

Там пропасть, темнота, блужданье дуг…

И в каждой половине сердце круга.

Вот сферы наступают друг на друга,

Растёт овал и замыкает круг.

И всё течёт с восхода до заката

По первородной плоскости квадрата.

Нам боги зажигают фонари.

Но свет высок. И не даёт покоя

Не миф, но восхождение героя

В ту область, где снега и пустыри.

И до него – какой полёт, размах!

Сгорает ощущение предела.

Свобода, вздох… И птица полетела,

И небо приподнялось на крылах.

Но скажут боги: «Что за высота?!» —

Растопят воск и пустят колесницу

С наместником, что ненавидел птицу

И выстроил по образу креста

Узилище для крыльев и героя.

Но свет горит. И нету нам покоя.

Недалеко от города, в деревне,

Мы снова оказались. Шум дождя

Растёт и отражается. Природа

Спешит раздеться. Осенью в низовье

На женщину похожа непогода,

И лето греет руки, уходя.

Всё тот же дождь-философ… И по кругу

Играет с нами в прятки лес густой —

Могучий и высокий северянин.

Внезапно выступая на дорогу,

Он, удивлённый, словно горожанин,

Скрывает ощущенье под полой.

Здесь я пишу с натуры. На рассвете

Встаёт пейзаж в оконном серебре.

И ты уже не спишь, готовишь спицы

И крутишь нить. И кружатся в сюжете

Цветы в лесу, деревья, звери, птицы…

И жёлтый самородок в сентябре.

Пускай и жили мы не за горами,

Течёт река, откуда мы пришли,

Спокойная, как стадо на равнине.

Благое споспешествует за нами!

И путь далёк… И мы не на чужбине,

Но всё-таки от родины вдали.

Здесь мы с утра в печи готовим кашу,

Мечты разогревая на обед.

Ты вяжешь холст, а я пишу картину.

Осенний дождь растёт и кроет крышу.

И мир течёт на нашу половину

Дождю и вдохновению вослед.

Не страшно мне за будущее, нет.

Но я боюсь того, что за спиною…

Я выжил ли? И вышел ли на свет?

И было ли прошедшее со мною?

Я в мире только будущим живу,

Болею новизной, как лётчик небом.

Летаю не во сне, а наяву,

И рвусь туда, где я ни разу не был.

Всё просто и банально. Ну и что?

Все исповеди пишут примитивно.

Я часто непонятным был, зато

Я буду понят. Может быть, взаимно.

Что я хотел сказать? Ах, да… Боюсь

Смотреть туда, чего уж нет в помине.

Я жизнь мечте доверил и учусь

Свои календари сжигать в камине.

Камина нет, конечно, но всегда

Достаточно печей. Для их зачина

Годятся рукописи… Ерунда,

Что не горят – всему своя кончина.

И этот день, как спичка, на ходу

Сгорел, но мой испорченный будильник

Упрямо указует в высоту.

И на столе моём горит светильник.

Не страшно мне за будущее, нет.

Я выжил ли? И неужели родом

Оттуда я, где светит белый свет,

Но ничего не видно перед входом?

Земным дыханием стекло

Отогреваю от мороза,

На Рождество, как в первый раз,

Я жду библейскую звезду.

Как будто станет с ней светло.

Но не поэзия, а проза

Ведёт полуночный рассказ

Волхвов, кочующих по льду.

В Сибири лес на сотни лет,

И хватит звёзд для каждой ели,

Но что мне делать с тишиной

Нечеловеческой тоски?

Волхвует ночь, и звёздный свет,

В дверях и окнах, в каждой щели

Сквозит вселенской сединой

Со дна евангельской строки.

Мне эту ночь не зачеркнуть,

Уже не выставить из рамы,

Не различить среди картин

Уже иного бытия.

Вдали блестит кремнистый путь,

Но нити прошлого незримы,

И в ледяном венце вершин

Прекрасна бренная земля.

Когда б в окне сгорел весь мир,

Я не расслышал бы и звука.

И не искал бы я звезду,

Но звёзды жгли бы порох мой.

Когда б не мой земной кумир,

Нужна ли мне была порука

Волхвов, кочующих по льду,

Как след, бегущий за строкой?

Я не отвечу. Пусть горит

Звезда в ночи над каждой елью,

Пускай растёт в моём окне

Рождественская бахрома.

Пусть бьют часы, и ночь в зенит

Восходит вновь над колыбелью,

И свет в библейской тишине

Течёт распятием в дома.