Чтение онлайн

В слоёном небе тлеют провода.

Всё движется под знаками распада.

Трубит завод. И капает вода.

И всё течёт туда, куда не надо.

Фаланги пальцев пляшут на звонке,

И люди заполняют эскалатор.

Выходит в день, как будто из пике,

В дюралевом распыле навигатор.

Распятье, если честно рассудить,

Не вызовет ни страха, ни прозренья.

Страшнее воскресенье пережить,

Но некому дойти до воскресенья,

Раз поняли, что всем до одного

До лучшей жизни следует развиться,

И нету понимания того,

Что жизнь не развивается, а длится.

Я падаю с кудрявых облаков,

В безвременье тону, и безобразий

Моих, как соответствий тёмных, ряд

Бросает ископаемые тени,

Окрашивая утреннюю тень.

И я не соответствую себе,

И на себя порою непохожий,

Не различаю света в ясный день,

Но мой фонарик в сердце, словно компас,

Ведёт меня неведомо куда.

Куда?.. Какое дело муравью,

Что лес над муравейником срубили.

И вырастет ли новый – только Бог

Об этом знает, но не муравей —

Наитий божьих алчущая тварь.

И он на свете вовсе без ума

Живёт среди таких же насекомых

И строит над собою Вавилон,

Чтоб выше леса вырос муравейник,

И муравейник превратился в лес.

Смотрю на лес и слышу гордый скрип

Стволов мятежных, сосен корабельных.

В толпе смолистой, в мачтовых владеньях

Реликтовый осколок – детский крик…

У детства в сокровенном далеке

Я слушал зов и новые преданья,

И духов голубые очертанья,

Как сумерки, бродили по реке.

Но вырос лес. И лист отныне бел,

Как будто древесина из тумана,

И к берегам седьмого океана

Топограф прикоснуться не успел.

Растёт волна, и гул уходит прочь.

Стволы мятежны… Корабли на рейде.

Вокруг вода. Укрыться больше негде.

И между маяками только ночь…

Хранит молчанье времени поток.

Молчат под небом скалы, камни, море…

Зияет даль. И чайки на просторе

Снуют меж волн, как смысл между строк.

И жизнь в словах, внутри простейших слов,

Не ведает ни умысла, ни смысла,

Как стрелка на ходу не видит числа,

И тишина – как будто Крысолов…

Но ни при чём классическая ложь.

То просто ночь – дырявая, как дудка!

И тишины звенящая побудка

Выкручивает утреннюю дрожь.

И снова: берег, море, свет вдали…

В песке – глухая поступь Крысолова.

И музыка внутри простого слова

Раскачивает лодку на мели.

Когда бы мне хватило тишины,

Уюта старых стен и шелестенья

Лесов, и светоносной синевы

В реке изломанного отраженья,

Я б не нашёл и малого цветка

И путался в сплетении соцветий

На плоскости тетрадного листка,

Как в мутном водоёме междометий.

Мне не любима длительность полей,

Условность малой родины и скука

Зелёной дальнозоркости моей.

Мне не понятны встреча и разлука.

Кого встречать, и провожать – куда?

Блуждает эхо между небом и холмами.

И в отражении колышется вода,

Изломанная берегами…

И никому тот мир не чужбина…

Как страшно мне не думать о высоком

И в ночь глядеть из пропасти земной.

Но верю, что о береге далёком

Вселенная беседует со мной.

Я не прошу у вечности спасенья.

И этот риторический вопрос,

Как светлая надежда воскресенья,

Меня уже не трогает всерьёз.

Умру я весь… Пускай мои страницы,

Быть может, мой исход переживут,

Но и веков, и строчек вереницы

Когда-нибудь, как время, истекут.

В другом, уже надвременном астрале

Прокрутится прошедшее во мгле —

Дремучий лес, пробелы в интервале

И жёлтый лист на тоненьком стекле…

И картины вернутся, и дни,

Как стихи или говор весенний —

Всё вернётся, и мы не одни

Различаем слова, как ступени.

Утонувшее солнце грядёт!

И так хочется верить, что снова

Только вверх наше время течёт

В глубине первородного Слова.

Отражается век-мезолит

В чертовщине звериного стиля.

Утонувшее солнце горит!

Возвращается прошлое, или,

Как стихи или говор ручья,

Всё земное о вечном щебечет,

И вдали, по ступеням стуча,

Отзывается Чёт или Нечет.

Соверши переход календарный,

Выйди к морю забытых дождей,

Гениальный, но всё же бездарный

Возле новых времён и людей.

Небеса над землёю двулики!

Ты же веришь не льдам, но дождям!

Пусть холодные пики и блики

Соответствуют солнечным дням.

Вот и я по дороге былинной

Выйду к морю знакомых дождей,

Где юродивый в шкуре звериной

На луке сторожит лебедей,

Где двуликое небо над пашней

То скорбит, то поёт, то горит —

И со светлой страницы вчерашней,

Словно совесть, со мной говорит.

Они взрослели раньше и росли,

Чем мы рождались или говорили.

Мы розно прорастали и всходили

Из северной поверхности земли.

Но те, что до восхода не взошли,

Навеки стали плотью чернозёма.

Но и без них не вычислить объёма

И плодоносной площади земли.

Какое всем значение придать,

Когда едино всё и неделимо,

И можно ли незримо или зримо

Всё то, что отзовётся, угадать?

Как много разной флоры наросло!

Как долог день и сумерки бездонны…

И по холмам раскатывает волны

Великое, как Бродский, ремесло.

Животных беззащитная душа,

Охотники бегущие по следу

И просто равнодушные деревья —

Вот составные леса. Вкруг него

Всё тот же трёхголовый Герион

Пасёт своё откормленное стадо.

Базар жуков и кукол заводных,

Завязанных лоскутною верёвкой,

Гудит и омрачает всякий ум

И всяческую рвань запечатляет

В подкорке головного вещества.

И сталь звенит, и звякают составы

По рельсам, и тугая голова

Стучит по ним же. Я опять по шпалам

Прошёл… Но, Боже упаси, назад

Вернуться, изменить привычке

И по наитью заглянуть в мешок,

Где вертятся матрёшки заводные,

Наполненные сонмищем мокриц,

И по задворкам мокрые делишки

Струятся в рой бумажный, отмываясь,

Заламывая цену за грехи.

Всё это бы меня не оскорбило,

И не был бы расстроен властелин

Моей души, но я о том жалею,

Что камни передвинуть не могу,

От гибели спасая этот город,

И прохожу, инертный, как вагон,

Но с дюжиной проворных лошадей!..

И, кстати, о слонах: на этом рынке

Плебеи Тита Ливия сдавали

По символической для севера цене:

Я так хотел увидеть корабли

Строптивого любовника Дидоны,

Но мне достался двадцать первый том,

И начались Пунические войны…

Не спи, любимый город! Посмотри,

Что в брюхе у заморского коня…

Отзовётся голосом поэта

Реквием, что эхо пропоёт…

В раскалённом горле пистолета

Горе и отчаянье живёт.

Разорви на площади рубаху!

Уж стрельцы с повинною идут,

Сами устанавливают плаху,

Молятся и головы кладут.

Кто там был без родины и флага —

Топору попробуй расскажи…

Вот и опохмелится ватага

В поднебесье Стенькиной души.

И под низким русским небосводом,

Посреди ветров и пустырей,

Встанут и закружат хороводом

Образы загубленных людей.

Вьюга вертит корни бурелома,

Первым снегом скрадывая тьму.

Для живых в чистилищах разлома

Мёртвые построили тюрьму…

И уже без всякой антитезы,

По верёвке двинутся во льды

Мальчики, птенцы, головорезы —

Пасынки стрелецкой слободы.

Здесь не быть без мора или глада:

Что ни век – разбойничий посад.

Гасит ливень свечи листопада,

И плывут столетия назад.

Рвётся перекличка без ответа,

Эхо в голых кронах голосит.

Воронёный профиль пистолета

На виске у времени висит.