Чтение онлайн

Я сходила за тетрадкой, примостилась с краю, рядом с Аней Ворониной. Краем глаза глянула в ее записи — вот как она так может? Аккуратно, подробно, да еще и цветными ручками кое-что выделяет, с ума можно сойти. Из моих конспектов вся полезная информация, которую потом удается извлечь — имя преподавателя и название курса.

После лекции я подошла к Германовой, уточнила список работ, которые мне еще нужно выполнить для допуска и время пересдачи. Пересдачи теперь предстояло сдавать предметным комиссиям, ну да мне не привыкать. Допуски бы получить, особенно у Подбельской. Если Германовой я задолжала всего две работы, то Подбельской нужно было отчитываться за весь семестр — все работы начаты, и не одна не сдана. Это не считая отсутствия хотя бы одного ответа на семинарах.

Собственно это я и хотела обсудить со своей подгруппой. Очень мило с их стороны, что они меня пожалели, — ну или тех, кому на голову я могла свалиться, — но они должны понимать, что через неделю-другую меня весьма вероятно отчислят, и у них будет на одну боевую единицу меньше.

Поговорить бы я предпочла с кем-нибудь одним, с той же Женей или Колей, но мне не оставили выбора, плотно обступив всей группой и требуя объяснить, в чем дело. В ответ на объяснения Регина закатила глаза, а Лабутчер фыркнула:

— Так ты не отчисляйся и всех проблем.

— Это не от меня зависит, — попыталась объяснить я.

— А от кого, Ксеня? — спокойно спросила Вересная.

— Лучше вам пойти к Германовой и сказать, что вы передумали, — мрачно сказала я вместо ответа.

— Это ты сейчас передумаешь, — жизнерадостно улыбаясь сообщил Игорь. — Сколько у тебя долгов?

— Твоя какая печаль?

— Товарищ Мягкова, отвечай на поставленный вопрос!

— Твою мать, Игорь, достал! Две последние работы Германовой, все работы у Подбельской, соответственно эти два экзамена и еще защита курсовой.

— А курсовая в каком состоянии? — деловито спросила Лера.

— В завершенном.

— Тогда считай, проблемы нет, защитить только. А что там за работы германовские, напомни? — я послушно напомнила, потому что противостоять их натиску было бессмысленно, это я уже знала по опыту летней практики.

— И чего ты на них застряла? Там все элементарно, — удивился Коля.

И тут же театрально добавил:

— Товарищи, минуточку внимания! Эту задачу предлагаю доверить мне, — ребята засмеялись, Коля повернулся. — Ксеня, я серьезно, притаскивай работы в институт, за часок доделаем.

— Они у меня и так здесь, в лаборатории.

— Еще лучше, пойдем прямо сейчас в библиотеку.

— Лучше в столовую, там тоже столы удобные, но еще кормят, — веско заметил Игорь.

— Принято, идем!

Моим мнением вообще никто не интересуется! Может, оно и к лучшему? Я сходила в лабораторию, взяла свои недоделки, мы направились в столовую, сдвинули пару столов в углу — время наплыва посетителей уже прошло и мы никому не мешали. Коля преувеличил насчет часа — хватило и половины. Остальные тем временем самозабвенно копались в тех работах, которые я должна была сдать Подбельской. Кажется, им пришлось по душе развлечение «поможем отстающим товарищам».

— Мягкова, ты это левой задней ногой рисовала? — прокомментировала Регина одну из них и, не дав мне возможности недостойно ответить, резюмировала:

— Сразу на переделку, а вот эту можно поправить. Что еще есть, Жень?

— Две требуют совсем небольшой правки, а вот здесь все критично, надо переделывать. Так… эту тоже поправим… Ань, ты чего скажешь?

— Эти нормальные, — обычным тихим голосом сказала Воронина, — только тут в расчетах ошибка арифметическая и еще размерность по осям не указана.

— Итого шесть исправимы, две нужно сначала начинать. Давайте, что ли, с исправимых начнем, что бы в копилке появились законченные работы?..

Глава 23

В субботу на работе у меня был выходной, также я не пошла на пары. Это был очень важный и пугающий нас день — сегодня должны были в первый раз пытаться вывести из искусственной комы Джуремию. Врач объяснил, что не нужно ждать от этого дня слишком многого, процесс займет длительное время.

Джури вовсе не спрыгнет с кровати здоровой. Сначала она лишь понемногу начнет реагировать на раздражители, потом к ней медленно будут возвращаться память, речь, движения… Процесс полной реабилитации вообще займет около года, это при хорошем раскладе. Однако мы вчетвером, полные надежд, с раннего утра стояли у дверей палаты в ожидании новостей и вердикта врача.

Я думала о том, как сильно поменялось мое отношение к Джуремии за этот страшный месяц. Мы всегда слишком по-разному смотрели на вещи и абсолютно не были похожи по поведению. Джури гордилась нашей работой и тем, что она смерть, я это ненавидела. Она отлично училась, я не училась вовсе. Она занималась спортом, я пила. Джури прекрасно выглядела, я была похожа на чучело неопределенного пола. Думаю, даже когда мы учились ползать, мы выбирали противоположные направления.

Я долго ненавидела ее всей душой, для меня она была олицетворением того, что я считала злом. А еще я ей завидовала. Да, я очень завидовала ее целеустремленности и успешности, силе воли. Пожалуй, надо признать, что если бы она так же относилась к нашей работе, но была при этом страшненькой на вид спивающейся неудачницей, я бы относилась к ней терпимее.

И вот неожиданно мой мир, в котором была такая удобная для ненависти Джуремия, перевернулся с ног на голову. Джуремия теперь неподвижно лежала за этой белой больничной дверью, искалеченная, без сознания и возможно, без шансов вновь его обрести. А мне было страшно думать, что ее может не стать. Меня пугало также, во что превратится ее жизнь, если она благополучно придет в себя.

Мы знали, что у Джуремии сильно повреждена левая рука и скорее всего полную подвижность она не обретет. На теле много шрамов от травм и из-за операций, один из них пересекает висок. Джури обрита налысо, она сильно потеряла в весе за это время, превратившись из девушки с прекрасной фигурой в тощую девочку. Как она воспримет случившееся с ней? Каково ей будет заново учиться ходить, говорить, делать элементарные вещи? Нет, я больше не могла ее ненавидеть, мне было больно даже думать о том, что с ней случилось. Я мечтала вернуть ту Джуремию, с которой можно было ругаться и безбоязненно драться вместо той безмолвной и беззащитной, до которой было страшно дотронуться.

Дверь открылась, вышел Евстигнеев, по его виду мы поняли, что хороших новостей для нас нет. Он сообщил, что Джури плохо отреагировала на попытку выведения из комы, врачам пришлось вернуть ее в это состояние. Лузза окончательно сникла, Катька едва сдерживала слезы, у Танре был такой вид, словно она сейчас в истерике разнесет половину больницы. Я подозревала, что и сама выгляжу ничуть не лучше.

Евстигнеев сказал, чтобы мы не падали духом, что у нашей сестры молодой, сильный организм и пока нет причин отчаиваться. Было понятно, что это в первую очередь попытка утешить, но хотя мы и не слишком полагались на эти слова, непостижимым образом все равно становилось легче. После разговора я отправила девочек домой отдыхать, сама встала у окна, скрестив руки на груди и невидяще глядя вдаль.

— Ксения, я хотел поговорить с вами, — в какой-то момент подошел ко мне Евстигнеев.

— Слушаю, — не оборачиваясь, произнесла я.

— Ваша сестра, я все же думаю, скоро придет в себя. Мы попробуем повторить попытку завтра. Первый раз нередко заканчивается таким образом, но будем надеяться, что все придет в норму. А вот вашей тете, к сожалению, становится хуже, нужно пробовать другие, более агрессивные методы лечения. Например…

— Не объясняйте, я все равно ничего не пойму, — устало перебила его я. — Я уже говорила, что полностью доверяю вашему мнению. Просто скажите, что мне нужно сделать и сколько заплатить.