Чтение онлайн

В Иманском и смежном с ним районах Трухин партизанил. Тут его многие знали.

И вот на районной партийной конференции Трухина избрали в состав райкома. Он стал партийным работником.

Когда Клюшникова увидела его в первый день в райкоме, она сказала: "Ну вот, ты и пришёл к нам, Степан, не вечно сидеть в лесу! Ты же армейский политработник, значит партработник! Полюбишь партийную работу!"

До сих пор всё было хорошо. Что же изменилось теперь?

Марченко. Откуда он приехал? Где учился? С кем встречался и о чём говорил до того, как появился здесь? "Кое-что я знаю с его слов. А с другой стороны, какое у меня право задавать эти вопросы?" — думал Трухин.

Трудно не верить человеку.

Трухину хотелось бы верить, что спор его с секретарём райкома был случайным. Что после этого спора Марченко почувствовал себя задетым и из оскорблённого самолюбия наказывает теперь Трухина. Хорошо, если всё это так.

А если не так?

В партии идёт острая борьба с правыми и троцкистами. "Политическая борьба не знает пощады", — сказал как-то Марченко. Трухин уже не помнит, по какому поводу это было сказано. Но слова эти память удержала.

"Но ведь он же больной, страдающий недугом человек. Он может говорить многие резкости от раздражения", — шли мысли в голове Трухина. В конце концов он решил об этом не думать. Важнее определить для самого себя линию поведения на ближайшее время.

Но и это оказалось делом трудным.

"Ехать или не ехать мне в Кедровку? — думал Трухин. — Как же я могу поехать, когда задание — восемь тысяч пудов — явно невыполнимое. Я должен буду прибегнуть к стукаловским методам грубого администрирования, идти против себя, против того, что я считаю правильным…

А если я не поеду, — думал Трухин дальше, — что это будет? Саботаж задания райкома? Меня обвинят во всех смертных грехах и, чего доброго, исключат из партии. Стукалов станет торжествовать! А может быть, и Марченко. Но как я появлюсь сейчас в Кедровке, как стану говорить с мужиками?

Ехать или не ехать?"

Дверь в комнату Трухина немного приоткрылась, и в щель просунулась голова в лохматой шапке. Затем дверь открылась шире, и на пороге встал Демьян Лопатин. С минуту он смотрел на Трухина, и живое волнение отражалось на его лице. А тот продолжал сидеть задумавшись, не замечая его. Наконец Лопатин сделал шаг вперёд.

— Паря, Трухин! — позвал он тихо. — Степан Игнатьич!

Трухин быстро поднял голову.

На него смотрел своими смелыми, открытыми глазами, казалось из такого далёкого и в то же время недавнего прошлого, Демьян Лопатин.

Трухин вскочил и бросился обнимать земляка.

— Степан Игнатьич! Товарищок! Узнал, значит… Эх! — голос Демьяна дрогнул и осёкся.

— Где же ты был, Дёма? — взволнованно говорил Трухин.

— А вот видишь, приехал и к тебе зашёл. У меня, паря, думка была, что мы с тобой беспременно свидимся!

— Да конечно же! Ну, садись, рассказывай — где ты, что, откуда?

— Эх, Степан Игнатьич, всяко было. Сразу-то и не соберёшь. — Демьян снял свою лохматую папаху, бросил на стул, потом переложил её на подоконник и сам уселся против Трухина.

Степан Игнатьевич вглядывался в его мужественное лицо. Да, конечно, это Лопатин Демьян, которого тогда все звали просто Дёмкой, и разве забудешь это: жаркий день в степи у казачьих караулов в Забайкалье; белогвардейский разъезд, который налетел внезапно; злой свист пуль, блеск сабель… и вот отчаянный ординарец Шароглазова, спасший ему жизнь, сидит перед ним.

— А ты изменился сильно, усы отрастил, — сказал Демьян. — Я стою в дверях-то, а ты сидишь, задумался. Сперва-то я даже не признал тебя, думаю: он или не он?

— Я, я, Дёма, — счастливо смеялся Трухин. — Да и ты не молодой уже теперь, смотри, седина появилась.

— Не молодой, но, паря, покуда ещё и не старый! — Демьян молодцевато приосанился.

— Женат?

— Нет.

— Что так?

— Э, Степан Игнатьич, моя тёща ещё покамест замуж не вышла, — отшутился Демьян, но в словах его была печаль. — Ты помнишь, у нас в разведке был один парень? Его ещё ранило тяжело, он потом умер… Помнишь, как я тогда горевал? Мы были с ним из одной деревни…

— Помню, Дёма. Он тебе о его жене позаботиться наказывал. Нашёл ты её? — спросил Трухин.

— И нашёл и не нашёл… Вышло с этим неладно! — Лопатин, как бы раздумав говорить, так отчаянно махнул рукой, что Трухин понял: касаться этого больше не следует.

— Откуда же ты сейчас? Я слышал, что на железной дороге работал?

— Был, паря, и на железной дороге. А потом понесло меня на Алдан. На Толмат.

— На Алдан? — удивился Трухин. — Туда-то чего?

— Эка! — усмехнулся Демьян. — А ты разве не слыхал про Евграшкино подполье?

— Ничего не слыхал, — улыбнувшись, чистосердечно признался Трухин.

— Эта побывальщина чудная, — сказал Демьян. — Жил, паря, в одном месте на Алдане охотник Евграшка. Он, может, якут, а может, и русский — не знаю. Вот живёт Евграшка. Охотится. Один раз будто сидит он дома, в своей избе — завтракать или обедать собирается. Баба полезла в подполье за солёными огурцами али ещё за чем. Только отодвинула половицу, глядит, а там вода! Что такое? Было сухое подполье, откуда же воде-то взяться? Позавтракал, или там пообедал Евграшка, стал воду вычерпывать. Черпал, черпал — ни черта, паря, не вычерпывается! "Не иначе, думает, под моей избой ключ пробило. Вот так штука!

Что же теперь делать?" А это на мерзлоте в тех местах бывает. И ключи пробивает, и ещё такую штуку учудит, что смотришь, а понять нет возможности. Я один раз видал, — отвлёкся по своему обыкновению в сторону Демьян. — Приехал зимой в деревню, гляжу, дом стоит, окна открыты и двери настежь. А в окна и в двери — поверишь? — лёд со всех сторон наружу вылез. И в дому лёд и кругом дома лёд! Мужиков спросил: чего такое? "Обыкновенно, говорят, вечная мерзлота боком вышла!"

Трухин смеялся, слушая Лопатина. А Демьян говорил серьёзно. Лишь лукавая усмешка таилась в его глазах.

— Евграшке, конечно, попервости-то досталось с этим ключом: ну-ка, почерпай воду из подполья! — продолжал Лопатин. — А потом он как-то ведром глубоко зацепил, вытащил… Одно, другое! И пошёл всё глубже да глубже зацеплять. Живой рукой на это дело бабу поставил. А сам схватил таз, сел на порог и давай туда-сюда руками действовать, всё равно как муку решетом просеивать. День сидит, другой сидит и оторваться, паря, не может. — Демьян рассмеялся. — Эта картина шибко завлекательная! Я сам как-то пробовал, когда ещё молодым парнем был, мне это занятие известное. Ну ладно. Сидит Евграшка, а соседи думают: "Чего это он?" Поглядели, а он в своей избе золото моет! Ну, тут поднялось — чисто светопреставленье! Вскорости всю деревнюшку кверху дном поставили. Все подполья перекопали! Народу набежало отовсюду — тьма-тьмущая! Так и стал, паря, на этом месте прииск — Толмат. Вот оно куда Евграшкино-то подполье вышло! Он напоследок-то, говорят, по пяти рублей за ведро воды из своего подполья брал. А то и золотом чистым… Воды-то не было! Как взялись старатели золотишко мыть, из всех колодцев в деревне воду повытаскали. Зимой весь снег растопили. Сказывают, за три версты воду-то на себе возили! А у Евграшки в подполье ключ бежит да бежит… Слава большая пошла про Евграшкино подполье, про этот Толмат несчастный. Паря, народ как сдурел! Все побежали на Алдан. И я туда же кинулся. — Демьян усмехнулся с явным неодобрением к самому себе. — Думал: есть у меня один человек… намою, паря, золотишка, может подарок какой поднесу дорогой… Да нет, не пришлось мне на этом Алдане побывать! Кулаки, язви их, не пустили! — Лицо Демьяна посуровело.