Чтение онлайн

— Но почему же кулаки? Как это вышло? — спросил Трухин.

— А вот, слушай… Доехал я в этот раз, как с Забайкальем своим распрощался, до Невера. С этой станции и отправляются землерои на Алдан. Значит, кому Евграшкино подполье ночью снится, тому надо на этом Невере с поезда вылезать и прямым ходом в Ларинский посёлок. Посёлок недалеко, в трёх верстах от станции. Тут уж всё узнаешь: куда идти дальше и что делать. Ну, вылез я на Невере, со мной один парень, — Демьян имел в виду Генку Волкова, которого он, уходя к Трухину, оставил в Доме крестьянина. — Пришли мы в Ларинский посёлок, завернули в первую избу. Хозяин молодой, хозяйка бойкая. Спрашиваю: не слыхать ли, кто тут собирается на Толмат? Молчат. Хозяйка губки поджимает, как богородица. Хозяин руки сложил и поглядывает исусиком; смиренники, хоть на божницу ставь. А промежду прочим варнаки. Приводят вечером мужика. Смотрю: куда ни поверни — приискатель! Главное дело — штаны широкие. Это уж у приискателей завсегда: войлочная шляпа, какая-нибудь куртка брезентовая и штаны — как юбка! В широких-то штанах способней работать кривой лопатой, — пояснил Демьян, хотя Трухин и сам знал это. — Лопату всё время через колено берёшь. В узких штанах в день колени порвёшь, а широки на ноге свободно ходят. Ладно…

Демьян погладил рукой круглую свою голову и продолжал:

— Заявился, значит, он, и пошёл у нас разговор. Этот мужик спрашивает: "Правда ли, что на Толмат вы наладились?" — "Правда", — говорю. "За чем же дело стало?" — "Да, видишь, двое мы. Надо бы артельно". Мужик туда-сюда глазами, а потом начинает петь, что на Алдан идти — надо мошной потрясти. Пока туда дойдёшь — отца-мать проешь и пропьёшь. Да с собой надо столько всякого припасу, что нет и спасу. А что по виду мы ребята хоть и хорошие, но маломочные… Ну, паря, это нас задело, похвалились мы достатками…

Ладно, долго ли коротко ли, закопёрщик этот нас в свою партию принимает, денежки от нас отбирает и всё нам показывает: вот, мол, кайлы закуплены, вот, мол, собачьи упряжки, а вот к ремешкам пряжки. Мы это смотрим, поверяем и под конец всю душу ему доверяем.

Вот настаёт день выхода нашего на Толмат, а он нам уже сват и брат. Зовёт в артельную землянку — на отвальную гулянку.

Приходим — там уже полно. Все пьяные, все в широченных штанах. Дым идёт… Гульба. Ну, думаем, так и надо. Люди вон куда, на край света идут… Поднесли и нам… Как хватили мы чистого спиртику, так и не запомнили, чего дальше было…

Только очнулись, паря, от холода. Лежим в просторной землянке. Дверь открыта. И никого. Ни свиней, ни корыта!

Утекли без нас, подлые! Вот кулацкая жулябия какую эксплуатацию выдумала!

— Да почему же ты думаешь, Дёма, что это были кулаки? Мало ли просто жуликов.

— Нет, не говори. Настоящий приискатель не может быть в таком роде жуликом. Кулаки! Они в любом деле обман выдумают! И нашего брата облапошат. Вот как нас с Генкой. — Демьян грустно усмехнулся и опустил голову, потом подмял её. — Ты поясни, Степан Игнатьич: зачем это допускают? — спросил он Трухина. — Скажем, приискатель — и тут же кулак. Зачем кулаков-то в рабочие пускать? Кто знает про это в высшем правительстве? Я вот тогда заходил к Ивану Иванычу… — И Демьян стал рассказывать Трухину о своём проекте собрать кулаков на остров.

— Да кулаков же теперь ликвидируют, — сказал Степан Игнатьевич, когда Лопатин кончил. — В газетах пишут: ликвидация кулачества как класса…

— Значит, понимают в высшем правительстве, — сказал Демьян. — А то, паря, смотреть мне на это нет возможности. Сегодня, значит, кулак в рабочие, а завтра он ещё куда-нибудь пролезет? Это что же такое у нас будет?! Мне эта стуколка не глянется. Я вот тогда тоже, как пришёл с гражданской войны, думал: "Ну, теперь мировую буржуазию пойдём кончать". Мне и Шароглазов Никифор Семеныч, покойная головушка, говорил: "Паря Дёмка, ты, смотри, не обабься там, в своей-то деревне. Если что — валяй ко мне. Мы с тобой покажем разным контрикам, какие бывают забайкальские партизаны". Через то я и к хозяйству не прислонился. Придёт бывало ко мне товарищок мой — он сейчас председатель сельсовета, — говорит: "Ты почему, Дёмка, ничего не делаешь?" А я ему кричу: "Да мы же скоро воевать пойдём, контру бить!" А он мне: "Неправду говоришь, жизнь на мирное пошла". Я горячусь. Поругаемся мы…

И, скажи на милость, чего это мне в голову запало? А только попал я, паря, впросак. Покуда собирался заграничных контриков бить, гляжу — мать честная! — тут свои поднялись, как грибы-поганки. Кулаки, живодёры деревенские! Да что же, думаю, такое? Так и не избудется зло? Была буржуазия (Лопатин говорил слово буржуазия с ударением на "а"), офицерня. А теперь эта пакость? Докуда это будет? Тут товарищок мой обратно ко мне: "Потерпи, Дёма, мы их сократим, укорот им дадим". — "Поди-ка, ты, говорю, со своим укоротством!" А мой товарищок мне: "Ты, говорит, Дёма, политики не понимаешь…" А теперь, выходит, вот она, политика: кулаков ликвидируют. И куда же их, паря? Я бы всё ж таки их на остров, а то, гляди, расползутся…

— Смотреть будем, — сказал Трухин. — А насчёт мировой революции — ты не один такой был. У меня у самого в первые дни эти мысли мелькали. "Что, — думал я, — сидеть на какой-то там лесной даче? Кому это нужно? Копаюсь я тут, как крот, а революция, которая охватит все страны, когда же она будет?" Я, наверно, тогда и в самом деле был кротом — ничего не видел. Иду по городу, смотрю вывески ка магазинах: частники торгуют. "А-а, думаю, недорезанные повылазили!" Не хуже, как ты на кулаков. Конечно, читал я в газетах, что кооперативная торговля и прочее. Разумом-то я всё понимал, а вот по душе — не мог паразитов видеть! Но сдерживался. Мне ведь нельзя было воевать-то, как ты с кулаками воевал. — Трухин улыбнулся. — А революция шла, и я это тоже понимал. Мы тогда силы накапливали, сокращали классового врага, а сейчас мы его с корнем рвём. Что в городе, что в деревне. Это ведь всё та же революция, только не клинком и винтовкой мы действуем, а другим способом. Ты это должен понять.

— Да теперь уж я кое-чего понял… Образовался!

Демьян замолчал.

— Чем думаешь дальше заняться? — спросил его Трухин.

— Паря, я всё умею делать! — оживился Демьян. — Что хотишь, то и умею!

Трухин улыбнулся: ему было известно это простосердечное бахвальство Лопатина.

— Давай вместе подумаем, — сказал он. — А пока съезди в Иманский леспромхоз и на лесобиржу. Я напишу записку. Попрошу, чтобы тебе дали работу по вербовке. Теперь много разного народу идёт в промышленность. Бывает, и кулаки провёртываются, а потом вредят. Так что глядеть надо, чтобы не расползались! — вспомнил он выражение Лопатина. — Согласен? Ехать не обязательно сегодня. У меня погости.

— Поеду! — твёрдо сказал Демьян. — Где, паря, наша не пропадала!

С решительным видом он надел свою папаху.

Полина Фёдоровна обрадовалась, увидев Лопатина; она его тоже узнала. Вечер и ночь прошли в воспоминаниях. Демьян запевал:

Ребятишки никак не хотели ложиться спать, они так и льнули к Лопатину. Он был и впрямь необычен в своей лохматой папахе и вызывал любопытство детей. Трухин думал о тех простых и сердечных людях, с которыми его всегда сводила жизнь. И что среди них какой-то Марченко или тот же Стукалов! "Да, наконец, сам-то я разве не могу решить, что плохо, а что хорошо? Тоже проблему выдумал — ехать или не ехать мне в Кедровку? Поеду! Если я не поеду, пошлют Стукалова, он будет там грозить своим наганом. Да и что значит не поехать? Это значит проявить трусость перед обстоятельствами. Надо не словами, а делом показать, что Марченко ведёт неправильную линию"…

Засиделись с разговорами до рассвета.

В тот же день Трухин уехал в Кедровку, а Демьян Лопатин и Генка Волков нанялись работать в леспромхоз-Демьян говорил Генке:

— Каюк твоему братцу пришёл, его теперь ликвидируют.

— Как? — в глазах Волкова загорелось жадное любопытство.

— Как?.. — Демьян на миг задумался. — А может, паря, к стенке его поставят — и дело с концом! Нынче с кулаками больше рассусоливать не будут! Понятно?

"К стенке! — думал Генка. — А кому же дом-то достанется? Усадьба какая… Амбар, стайки, телятник, пашни…" Генка стал всё это перечислять в уме, и в глазах его потемнело. Словно кусок живой и горячий от сердца оторвался — так ему стало всего этого жалко. Потом, немного успокоившись, он подумал о том, как бы обойти все препятствия и всё-таки завладеть домом. Но это оказывалось невозможным. На железной дороге ему дали рабочую справку. "А если бы я воевать пошёл — тогда что? Вернулся — герой… Неужели бы не отдали? — думал Генка. — Нет, не отдали бы… Не отдадут", — мрачно посмотрел он на Лопатина и отвернулся. Следовало как-то здесь устраиваться.

Наступала зима.

В Крутихе вторые сутки без перерыву шло собрание. Бабы ругались на мужиков: "Вы хоть бы на ночь-то разошлись, черти бородатые!" А мужики на баб: "Вы бы хоть дома побывали, ребят доглядели".

Никому не до дома, когда в дымных горницах сельсовета решалась общая судьба. Столы были отодвинуты к стенам. Прямо на них, на полу, на подоконниках сидели люди. Дым плавал облаками.

Хриплые голоса ораторов звучали глухо: