Чтение онлайн

Директриса достаточно приветливо показала мне на стул.

— Евгений, — обратилась ко мне женщина в погонах. — Догадываешься, зачем мы все собрались в кабинете Валентины Матвеевны?

Я закосил под дурачка, пожал плечами.

— Ты уже четвертый месяц не живешь дома, — проинформировала меня капитан милиции.

— Я не виноват, что меня выгнали из дома, — я показал взглядом на усыновителей. — Дословно помню, как они мне сказали: “Уходи, неблагодарная свинья”.

— Значит, ты в чем-то был виноват, и твои родители вот так эмоционально выразились, — вступила в разговор другая женщина.

Усыновительница нервно дернулась, как будто ее сунули в ледяную воду. Она смерила меня таким взглядом, словно я был новым пятном на ее светлой блузке.

— Вы своих детей тоже выгоняете на улицу на четыре месяца? — спросил я в торец. Женщина смутилась.

— Вот видите, — нервно подскочила усыновительница. — Я же вам говорила, он невозможен. У него все виноваты, кроме него. Мы с отцом потратили на него свою жизнь, это его не интересует. Кормили, поили, и вот выросло, — она беспомощно развела руками.

— Маргарита Ивановна, успокойтесь, не надо так эмоционально.

— Нет, вы посмотрите, Валентина Матвеевна! — театрально воскликнула усыновительница и полезла за платком в сумочку. — Воспитали на свою голову. Вот оно, тлетворное влияние улицы. Посмотри, на кого ты стал похож? На дегенерата! — злобно выкрикнула она. — С каких пор ты стал красить волосы, ты что, девчонка? Знаешь, кто так ходит?

— Мои волосы, что хочу, то с ними и делаю, — окрысился я.

— Евгений, нельзя таким непозволительным тоном разговаривать с матерью, — заступилась женщина, сидевшая рядом с капитаншей. Потом мне сказали, что она представитель опеки.

— Здесь нет моей матери! — коротко и жестко ответил я.

В воцарившейся тишине явственно ощущалась открытая враждебность, исходившая от усыновительницы, сидевшей обособленно от остальных — в круглом кресле, посередине кабинета. Она обвела взглядом поочередно всех. Тишину нарушила директриса.

— Евгений, ты собираешься возвращаться домой?

— Я к ним не вернусь! — машинально сказал я. Во рту у меня все пересохло. Я чувствовал, как в жилах у меня стучат месяцы, если не годы, ненависти к усыновителям, особенно к ней.

В кабинете снова воцарилась тягостная тишина.

— Хорошо, Женя, — начала разговор капитанша. — Ты сейчас временно проживаешь у своего одноклассника Валерия Комарова, правильно? — уточнила она.

— Да, — кивнул я головой.

— Твои родители обратились в органы опеки, чтобы тебя поместили в детский дом. Они хотят оформить официально разусыновление, что ты на это скажешь? — спросила меня женщина из опеки.

— Я согласен, — не задумываясь, ответил я. — Детдом — так детдом, только дайте закончить восьмой класс.

Я видел недоверчивые глаза теток.

— Ты это серьезно? — первой спросила меня директриса, она даже сняла очки.

— У меня есть выбор?

Снова в кабинете воцарилась тишина. Я грустно улыбнулся комиссии, мол, понимаю вас, но кому сейчас легко.

— Маргарита Ивановна, Иван Николаевич, что вы скажете? — негромко спросила женщина-милиционер.

— А что мы? — выпалила усыновительница. — Он сам все уже решил, — она с ненавистью посмотрела на меня. — Хочет идти в детдом, пусть идет!

Вот так решилась моя судьба. Меня беспокоила только предстоящая разлука с Комаром. Через два дня наступил тот самый день, который сделал меня хромоножкой и круто изменил мою жизнь. Теперь я знаю: всю нашу жизнь может перевернуть один миг, только мы не знаем, когда он придет.

Вас интересует, как я стал хромоножкой? Особого секрета в этом нет, тем более что я обещал все рассказать, значит, рассказать и про тот день.

До конца четвертой четверти оставалось каких-то несчастных три недели, с учетом выходных и проходных — еще меньше. Дыхание приближающихся летних каникул пьянило не только детские умы, но и кружило учительские головы. Хандра охватила всех. Это и сказалось на определенной снисходительности двух сторон друг к дружке. Лично я учился через пень-колоду.

В тот злополучный день после уроков мы с Комаром дежурили по классу. Я, не торопясь, вымыл пол, Валерка пошел выносить ведро, осталось проверить окна и закрыть их на шпингалеты, так как на улице собирался дождь. Я вскочил на подоконник, в этот момент в класс вошел Буек и за ним вся его компания, среди них был и Элл, именно он закрыл дверь за собой.

Ухмыляющаяся физиономия Буйка приближалась ко мне. Я понимал, что нахожусь в ловушке. В Пентагоне никого, хоть заорись, еще неизвестно, какая толпа осталась за дверью.

— Тихий, мы готовы, — Буек зловеще оскалился. — Ты нам обещал райское наслаждение.

— Отвали, — мой голос дрожал от напряжения.

Буек засмеялся громким, вызывающим, исступленным смехом. Я понял, что сейчас произойдет, и внутренне приготовился к бою не на жизнь, а на смерть.

— На пол его! — резко и злобно скомандовал Буек. — Сегодня повеселимся над Тихим от души, по полной программе.

Я получил несколько сильных ударов по лицу, из носа потекла кровь, в горле стало солоно. Удар по почкам свалил меня на пол. Чья-то рука зажала мой рот, мне ничего другого не оставалось, как изо всей силы вцепиться в нее зубами.

Раздался дикий крик:

— Ах ты, пидар!

И все же мне удалось вырваться. Я вскочил на спасительный подоконник и открыл фрамугу большого окна. Рубашка на мне была разорвана, лицо, грудь в крови, подбитым глазом я видел смутные очертания класса и силуэты мучителей, застывших от неожиданности на месте. Страха во мне не было ни капельки. Впервые за долгое время я почувствовал спокойствие. Быть может, оттого что решил, что все кончено и нет смысла беспокоиться о том, чего уже никогда не случится.

— Подойдете хоть на метр, я прыгну вниз, — пригрозил я. — Мне терять нечего!

— Напугал, — злорадная улыбка замерла на губах Буйка, и он сделал роковой шаг к подоконнику, сняв тем самым напряжение с остальных. Моим единственным спасением оставалось окно. Страшно не было, напротив, я почувствовал необъяснимую легкость, словно освобождался от чего-то такого, от чего никак не мог освободиться раньше.

— Пошли вы все… — и я оторвал руку от рамы…

Дальше туман…

Очнулся я в снежном царстве: высокий белый потолок, белые стены, матовое окно, с неприязнью глядящее на меня. Я, наверное, силился подняться, но что-то тяжелое придавило грудь, и надо мной нависло огромное лицо в марлевой повязке. Я вскрикнул: “Мама!” — и потом стало опять темно.