Тряхнем стариной!
Шрифт:
– Хватит мне хату портить! – рявкнула я больше от зависти к его расторопности, и Анчутка застыл. – Вон чо натоптал, – я потыкала пальцем в пол. – Все рябое теперь!
Анчутка посмотрел на меня обиженно, потер свиное рыльце ручкой, даже всхлипнул.
– Тебе, Ягушка, баня дороже брата, да?
– Черт с тобой! – фыркнула я и – вот это да, сама не ожидала! – все вмятинки, которые Анчутка наделал, тотчас затянулись. – А…
Пока я таращилась на неведомо чудо, Анчутка вдруг повернулся ко мне, сложил лапки молитвенно – а можно так о черте сказать или это как «вода сыпется»? – и очень серьезно произнес:
– Спасибо, матушка-Ягушка. Нечасто ты меня словом балуешь.
Он даже посвежел как-то, а я, похлопав глазами, собразила. Это там у нас это как проклятье звучало, а здесь, да еще и к бесенку, это, наверное, как лучшее пожелание. Только вот со словами-то надо быть осторожнее, а то прокляну ненароком кого не следует, а кого следует – ну, выйдет как с воеводой, а то и похуже.
– Так что ты рассказать-то хотел? – напомнила я. – Про воеводу?
Анчутка подошел к моей лавке, уселся рядом, лапки опять на коленках сложил – милый какой чертик, говоря откровенно, и пахнет от него не серой, а лесом после дождя… Очень даже приятно. Это хорошо, когда мужчина приятно пахнет.
Эй, старая, ты чего! Я аж язык прикусила. Нормальные такие мысли пошли? Это я что, на чертей начала засматриваться? Это вот что, какой-то побочный эффект? У тебя там мужик в подполе, пнула я себя, а это вообще родственник, пусть и дальний, нехорошо!
– Э-хе-хе, – закряхтел Анчутка. – Как же ты так, Ягушка, оплошала! Это что же, совсем ничего не помнишь?
Да, видать, что-то бабку приложило настолько сильно, что она рискнула сожрать неведомо что, не проверив состав и срок годности. Судя по реакции моего родственника, эффект от незрелых молодильных яблок тут знали все до последнего червяка, значит, Баба Яга точно была в курсе. Но рискнула. Причем так: даже не стала дожидаться, пока дозреет. И из чужих незнакомых рук! Мужик… Ну, мужик как мужик, красивей видали. Но это я. Баба Яга, может, и не видела, вот ее и проняло? Хотя за триста лет уж каких только мужиков можно было увидеть и даже съесть. Или что-то другое причиной стало?
– Не помню, – согласилась я печально. Признала свой косяк. Ну а что? Каждый ошибиться может. Главное ведь – начать исправлять. Кот уверял, что это еще не конец и все поправимо.
Вот: один кот – и такой умный. А сорок котов – сорок мозгов. А то все «останешься одна с котами» – да на здоровье! Страшилка нестрашная, вот это что. Лучше коты, а то все беды, вон, точно от мужиков.
– Не кручинься, – успокоил Анчутка. – То не беда, что поправить можно. Колдовать можешь?
– Угу.
– Вот и славно. – И тут же перешел наконец к делу. – Понятно, что Кудымский царь сюда совался. Я ж как раз в его краях с дивами был, – и он подмигнул.
– С какими дивами, ты же черт! – вырвалось у меня. Хотя… дивы разные бывают, некоторые дивы, инстаграмные или эстрадные, всю жизнь козлов себе планомерно выбирают, а чем, собственно, черт-то хуже? По крайней мере, он свою суть не скрывает. Или как? Красным молодцем притворяется?
– С обычными, – фыркнул Анчутка. – А чего ты, старая, сразу взъелась-то? Они же мне тоже родня!
Он от обиды насупился, сморщил рыльце, и я поспешила исправиться. Во-первых, я вспомнила, что дивы – это такие же черти, только где-то в другой мифологии, а во-вторых, мне совсем не хотелось, чтобы родственник перестал снабжать меня информацией. Пусть тусуется с кем ему хочется, у меня на него никаких планов нет, по крайней мере, матримониальных.
– Пришел бы ко мне, выпили бы, – продолжила я, усиленно делая вид, что реплика моя относилась не к претензиям по части женской солидарности, а к чисто родственной обиде. – Нет, он все по супостатам бегает! Нехорошо.
– Да, нехорошо, – согласился Анчутка. – А мне не сидится на месте. Вот и батя все ругает. Что тут дел полно, вон по лесам всякое шастает, люди шалят, проучить надобно, а что я сделаю? Скучно мне!
– Ты давай про воеводу.
Кажется, сейчас я узнаю, где собака порылась. И если не все, то хоть что-то это мне прояснит.
– Цесаревича они ищут, – громким зловещим шепотом выдал Анчутка. – Знаешь ведь, в Тридевятом цесаревич пропал?
Глава девятая
Вот это дела. Раз Анчутка выглядит серьезно, то и мне стоит нахмуриться.
– Какой цесаревич? – переспросила я, а потом до меня дошло.
Цесаревич – это же как королевич, то есть принц. А если его у меня искали, то… Мама моя дорогая, я могла его съесть?! Ой, заберите меня отсюда, пожалуйста! Меня же засудят или чего-то хуже…
Я всю жизнь не то что была далека от политики – да я до прошлого года была уверена, что в Америке президент другой! Не тот, который этот. Ну не люблю я, оно мне страшно и непонятно, а еще – никогда не хотела ничего в политике понимать. Открыли-закрыли, запретили-разрешили, мне-то что, я ни на что не влияю и, главное, не хочу!
Да я даже не выборы никогда не ходила!
А тут меня от осознания, во что я вляпалась, холодный пот от затылка до пяток прошиб сразу, несмотря на жар, даже пекло. И да, какая-то мысль мелькнула, что бабка-то здорова сидеть при такой жаре! Вот что значит – трехсотлетняя выдержка!
А Анчутка только плечиками пожал и закрутил носом:
– Так известно какой – тридевятый.
– Не тяни, миленький, – чуть не заплакала я, – говори что знаешь! Ну!
Анчутка почесал рожки, вытянул хвост, уставился на него задумчиво. Я спрятала руки за спину, чтобы ему этот самый хвост не намотать на рога…
– Мутное то дело, – наконец сказал Анчутка. – Как царевич-то сгинул, царь-батюшка ихний осерчал, Змея сразу к себе вызвал, и никто после Горышеньку-то и не видал…
Меня теперь для разнообразия кинуло в жар.
– Какого Змея? Горыныча?
– Агась, свет очей моих. Его-его. Тоись сидел себе Змеюшка столько лет тише воды, ниже травы, а потом как! – Анчутка всплеснул ручками. – Ну, загулял. Ну, залетал. Ну, украл пару девиц, так не сожрал же, хотя и мог. Одарил да отпустил, они еще и довольны. Да и когда это было! Ну, а вот царь тамошний и решил, что царевич – его рук дело. Вот и вот.
Вот и вот. Я перевела на понятный мне язык: в соседнем царстве жил, видимо, так же, как я, некий – почему некий-то? – Змей Горыныч, по юности буянил, потом остепенился, но стоило ему когда-то чуток сорваться, как власть обвинила его в краже царевича.
Додумать я не успела.
– Только вот странно что, – повернулся ко мне Анчутка и заблестел глазками, – Змей-то, Ягушка, уж, почитай, старше тебя веков на пять будет.
– Что странного? – удивилась я. – Седина в бороду, бес в ребро. Или он что, летать разучился?