Туман пророчеств
Шрифт:
Утренний прилив энергии. В окно я видела, как они ссорятся и бросаются друг в друга выдернутыми сорняками, не обращая внимания на кризис в доме.
Я открыл рот, чтобы заговорить, но что было сказать? Лживые слова утешения? Резкая смена темы? Или, может быть, возвращение к предыдущей теме, а именно к безнадежности требования Вифезды о поездке в Египет? В тот момент ничто не порадовало бы меня больше, чем перспектива поездки в Александрию или куда угодно ещё, лишь бы подальше от Рима.
Меня избавил от необходимости говорить резкий стук в дверь. «Только не это!» — пробормотал я, возвращаясь в прихожую. Я не стал возиться с глазком, а откинул засов и распахнул дверь. Даже хорёк и его приспешники не осмелились бы напасть на римского гражданина на пороге его дома накануне срока выплаты займа. Или осмелились бы? Я подумал, успею ли выколоть хорьку глаза, прежде чем эти два гиганта успеют меня обезвредить…
«Что ты здесь делаешь?» — крикнул я. «Я же тебе говорил…»
Мужчина на пороге смотрел на меня непонимающе. Я смотрел на него так же непонимающе, пока не узнал его. Это был личный секретарь Кэлпурнии, которая недавно заходила ко мне в дверь.
«Что ты здесь делаешь?» — спросил я совсем другим тоном.
«Меня прислала госпожа. Она хочет тебя видеть».
"Сейчас?"
«Как можно скорее. До того, как…»
«Перед чем?»
«Пожалуйста, следуйте за мной и не задавайте вопросов».
Я посмотрел на свою старую тунику. «Мне придётся переодеться».
«В этом нет необходимости. Пожалуйста, приходите сейчас же. И, возможно, вам захочется взять с собой телохранителя, на потом».
"Позже?"
«Чтобы безопасно проводить тебя домой. Улицы, скорее всего, будут… ну, увидишь». Он улыбнулся, и я мельком понял, что он пытался мне сказать, или, точнее, чего он пытался мне не сказать.
«Пойдем, Давус», — крикнул я через плечо. «Нас зовет первая женщина Рима».
Раб провёл нас через Палатинский холм к большому дому, где Кальпурния жила в отсутствие мужа. Ещё до того, как мы добрались до дома, я заметил, что на окрестных улицах было оживлённее обычного. Гонцы разбредались по домам, а люди в тогах приближались к нему. В воздухе царило возбуждение, словно молния пронзила воздух. Оно усилилось во дворе дома, где мужчины небольшими группами переговаривались приглушёнными голосами, а рабы сновали туда-сюда. Я узнал нескольких сенаторов и магистратов. Требоний и Исаврик стояли в стороне, окружённые ликторами. Произошло что-то важное. Глаза и уши всего Рима были прикованы к этому дому.
Раб провёл нас через передний двор, поднялся по ступенькам и в дом. Стражники узнали его и пропустили нас без вопросов.
Судя по шуму снаружи, я ожидал, что дом окажется настоящим ульем, но коридор, по которому нас вёл раб, оказался на удивление пустым и тихим. Мы вышли в залитый солнцем сад, где Кальпурния, сидя в кресле без спинки, тихо диктовала писцу. При нашем приближении она подняла глаза и жестом попросила писца удалиться. По очередному знаку исчезла и сопровождавшая нас рабыня.
«Гордиан, ты пришёл очень быстро». Подняв бровь, она отметила мою потрёпанную тунику, и я понял, что мне следовало бы потратить время на тогу, что бы ни говорил раб.
«Ваш человек сказал, что повестка срочная».
«Только потому, что через несколько мгновений об этом узнает весь Рим. Как только новость станет известна, невозможно предсказать, как отреагируют люди. Полагаю, большинство будут так же рады, как и я, — или сделают вид, что рады».
«Ты получила хорошие новости, Кэлпурния?»
Она вздохнула и на мгновение закрыла глаза. Она ещё не успела достаточно часто повторить эту новость, чтобы привыкнуть к ней. Когда она открыла глаза, они блестели от слёз. Голос её дрожал.
«Цезарь одержал победу! В Фессалии, близ Фарсала, произошла великая битва. Передовые линии Помпея дрогнули; затем его конница дрогнула и обратилась в бегство. Это был полный разгром. Сам Цезарь возглавил атаку, чтобы опустошить лагерь противника. Некоторым из их вождей удалось бежать, но битва была решающей. В тот день было убито почти пятнадцать тысяч врагов, и более двадцати четырёх тысяч сдались в плен. Войска Цезаря потеряли едва ли двести человек. Победа за нами!»
«А Помпей?»
Её лицо потемнело. «Когда Цезарь вёл своих людей через крепостные стены во вражеский лагерь, Помпей выбежал из палатки, сбросил алый плащ, чтобы быть менее заметным, сел на первого попавшегося коня и скрылся через задние ворота. Он добрался до побережья и сел на корабль. Похоже, он направился в Египет. Цезарь преследует его. Единственная плохая новость — то, что Цезарь пока не может вернуться в Рим. Но этого следовало ожидать. Цезарю придётся уладить дела Рима в Египте и других местах, прежде чем он наконец сможет вернуться домой и отдохнуть».
Я долго осознавал всю важность того, что только что сказала мне Кэлпурния. Меня охватили волны эмоций.
Как и она, я почувствовал дрожь в горле, и на глаза навернулись слёзы. Затем мои мысли захлестнули сомнения и вопросы.
Неужели всё действительно кончено? Неужели война действительно закончилась одним сражением? Что стало с флотом Помпея, который всегда превосходил флот Цезаря и, по-видимому, сохранился? Кто ещё, кроме Помпея, выжил, и насколько легко они могли отказаться от сражения? Что стало с другими врагами Рима, такими как царь Юба, уничтоживший Куриона и его экспедицию в Африку?
А как насчет Египта, в котором шла собственная династическая гражданская война?
Кальпурния говорила об урегулировании там дел так, словно для этого требовались инструменты не сложнее метлы и совок, но разве хоть что-то, связанное с Египтом, было настолько простым? Неужели выследить Помпея было такой тривиальной задачей, словно он был беглым рабом? Если Цезарь поймает его в ловушку, намеревался ли он хладнокровно убить Помпея? Или он вернёт его в Рим пленником, проведя в цепях за своей колесницей в триумфальном шествии, как он сделал с Верцингеториксом Галлом?
Сомнения омрачали новости, которые мне сообщила Кэлпурния, но я промолчал. Сколько мужчин у неё во дворе задавались теми же вопросами, а сколько изобразили ликование и оставили свои сомнения невысказанными – пока что?
«Замечательные новости», — наконец смог вымолвить я.
«Неужели вам не о чем спросить? Никого не хотите спросить?»
Я на мгновение задумался. — А что насчет Домиция Агенобарба?
Он был одним из самых ярых врагов Цезаря. В начале войны он уступил Цезарю итальянский город Корфиний, предпринял неудачную попытку самоубийства и попал в плен. Униженный прощением Цезаря, он отправился в Массилию – где его пути пересеклись с моими – и принял командование войсками, сопротивлявшимися осаде Цезаря.