Чтение онлайн

— Толком объясни, что случилось?

— Самое страшное в моей жизни. Зловещей звездой сверкнул ваш перстенек! Беги, боги, полковник, по моему следу пущены гончие псы!

За окном, в зале, Лаурита обнимает мужа; уцепившись за материнскую юбку, хнычут дети. Врывается с хриплым криком старая итальянка:

— Вы что? С ума посходили! Если Филомено повезет — он сможет стать новым Гарибальди.{114} Нечего пугать детей!

За зарешеченным окном темь, и Крестоносца, припавшего к прутьям решетки, не видно. Только иногда свет лампы, колеблемой общей суматохой, вырывает из этой густой тьмы огромный сверкающий глаз взмыленного от бега коня. Сакариас все еще держит на седле мешок с трупом ребенка. В зале прощается с семьей хозяин. Мать поочередно поднимает детей, протягивая их отцу. Наблюдающий эту сцену Сакариас горестно шепчет:

— Дети — частицы сердца!

Чино Вьехо подвел коней, и эхо галопа прокатилось по ночному полю. Когда всадники подскакали к броду и остановились, Сакариас поравнялся с полковником.

— Конец Бандеритасу! У нас такая подмога… она тут, со мной!

Полковник в недоумении взглянул на Сакариаса, полагая, что тот в стельку пьян.

— Ты о чем, дружище?

— Об останках моего сынишки… куске мяса, который оставили мне дикие свиньи… вот, в этом мешке…

Полковник протянул руку:

— Я очень тебе сочувствую, Сакариас. По почему же ты не похоронил его останки?

— Придет время.

— По-моему, ты дурно поступил.

— Пусть они послужат нам талисманом.

— Не будь суеверным.

— Об этом спросите-ка лучше сволочь гачупина!

— А с ним что ты сделал?

— Удавил. Дешевле взять за труп моего сынишки я не мог.

— И все же надо похоронить малыша.

— Когда уйдем от погони.

— Смышленый был малыш!

— Смышленее и лучше для отца не бывало!

Форт Санта-Моника, которым в годы революционных битв столько раз служил тюрьмой для политических заключенных, пользовался самой жуткой славой. Ходили легенды о его отравленных колодцах, кишащих гадами подвалах, кандалах, самых изощренных орудиях пыток. Легенды эти, возникшие еще во времена испанского владычества, получили особенное распространение с установлением тирании генерала Сантоса Бандераса. Каждый вечер во рву бастиона, под звуки боевых фанфар, расстреливали революционеров. Расстреливали без суда, по тайному приказу тирана.

В сопровождении нее того же наряда солдат Начито и студент перешагнули порог потайной двери и очутились в крепости, Комендант принял их без всякого ордера и других, с его точки зрения, дурацких формальностей, единственно на основании устного рапорта сержанта, который продиктовал ему майор дель Валье, застрявший по дороге в трактире. Перед тем как перешагнуть порог крепостной двери, оба арестанта с тоской взглянули иа такую теперь призрачную синь далекого неба. Комендант Санта-Моники полковник Иринео Кастаньон справедливо изображается в летописях того времени как один из самых жестоких палачей эпохи Бандераса. Это был кровожадный старик, страдавший грыжей, волочивший деревянную ногу, с неизменно дымящейся трубкой во рту. В расстегнутых штанах, насмешливый и жестокий, он принял арестованных:

— Счастлив приветствовать столь высокопоставленных постояльцев!

Начито с фальшивой улыбкой проглотил сарказм и поспешил объяснить:

— Тут, кажется, произошло какое-то недоразумение, полковник!

Полковник Иринео Кастаньон выбил трубку о деревянную свою ногу:

— Меня это никак не касается. Вашим делом, если будет нужда, займется лисенсиат Карбальеда. Пока же приказ только о задержании. Наша тюрьма — к вашим услугам.

Начито поблагодарил его подобострастной улыбкой и, сморкаясь, добавил:

— Редкий случай чистого сомнамбулизма!

Тюремщик, возникший в темпом проеме двери, загремел связкой ключей; это был грязно одетый мулат, двигавшийся как заводная кукла. На голове его красовалось форменное французское кепи, одет он был в куцую пропотевшую куртку и цветные форменные брюки. Когда-то лакированные старые башмаки протерлись на всех суставах. Комендант буркнул ему с насмешкой:

— Дон Трини, отведите-ка этим двум свистунам комнатку для почетных гостей.

— Будьте покойны, жаловаться не будут. Если они тут временные, то получат люнет{115} в крепостной стене.

Дон Трини, произведя обыск по принятой форме, повел арестованных по сводчатым переходам, где в шкафах хранилось оружие, отпер наконец решетку н втолкнул их в узкий двор между двумя стенами:

— Прогуливайтесь себе на здоровье!

Начито с привычным подобострастием и угодливостью скривил рот:

— Чувствительно благодарны, дон Трини!

Дон Трини, с полнейшим равнодушием захлопнул решетку и запер ее на засов и па ключ. Уходя, крикнул:

— Если что потребуется и есть деньги — имеется лавчонка.

To и дело тяжко вздыхая, Начито читал настенные надписи, изукрашенные фаллическими изображениями. За его спиной неразговорчивый студент свертывал сигарету. И глазах его искрились насмешливые огоньки, а в уголках темных губ, цвета недозрелой тутовой ягоды, затаилась снисходительная улыбка. Там и сям прогуливались в одиночку заключенные. Отчетливо доносилось шипение бурлящих волн, которые, казалось, подтачивали фундамент. В тенистых углах росла крапива, а в прозрачной синеве неба кружилась стая черных зловещих стервятников. Стоя подбоченившись на кривых, расставленных циркулем ножках, Начито с упреком взглянул на студента:

— Ваша замкнутость не только не придает бодрости товарищу по несчастью, по может быть даже сочтена за невежливость и отсутствие должного великодушия. Как вас зовут, друг мой?

— Марко Аурелио.

— Что-то нас ждет, Маркито?

— Кто знает!

— А неплохо бы знать! Вон как шумят волны!.. Можно подумать, будто мы на корабле.

Форт Санта-Моника, бутафорский замок постройки эпохи вице-королей, возвышался на прибрежных скалах, обращенных к бескрайнему южному морю, чреватому циклонами и штилями. На парапете выстроились в ряд несколько старых мортир, словно проказой изъеденных селитрой; они пестрели арестантским бельем, развешенным на них для просушки. Сидящий на опрокинутом светильнике лицом к морю какой-то старик латал ветхое и жалкое свое одеяло. На самом высоком бастионе приблудная кошка охотилась за ящерицами, а на Пунта-Серпьентес солдаты проводили учения.