Чтение онлайн

— Ничего не буду отделять. Восемьдесят соль на тройку!

— Зря.

— Не вечно же выигрывать!

— Пасуйте!

Чучо Оборванец, скосив один глаз, оценивает сданные две карты. Презрительно присвистнул:

— Пссс… Пока на равных.

Он положил колоду на одеяло и отер лоб нарядным шелковым платком. Затаив дыхание, игроки сгрудились вокруг.

Чучо с наигранным равнодушием, которое не могло, однако, скрыть тайного напряжения, начал сдавать. Выпала тройка, на которую доставил Начито. Сидевший рядом с ним «Скелет» затрепетал:

— Выиграли!

Посучив костяшками пальцев об одеяло, Начито потребовал:

— Сто шестьдесят соль.

Чучо Оборванец отсчитал деньги и, уставившись на него с издевкой, сказал:

— Другой бы, чуточку похрабрее, при этаком везении уже давно бы сорвал банк. А этому хоть кол па голове теши! Трусливый осел!

Начато, добродушно улыбаясь, собрал деньги и радостно воскликнул:

— Ква! Ква!

Некто, прозываемый капитаном Вигури, сердито пробурчал:

— Везет же придуркам!

А в это время обтянутый кожей скелет нашептывай Начито:

— Поделим деньги — и баста…

Печально нахмурившись, Начито покачал головой:

— Еще раз сыграем, тогда!

— Глупо! Зачем искушать судьбу!

— Если проиграем в карты, выиграем в другом. Кто знает? А вдруг нас, в награду, не расстреляют? А коли выиграем, нас уж наверняка шлепнут!

— Бросьте молоть чепуху и искушать провидение.

— Поставим на валета.

— Гиблое дело!

— С валета начали, с валетом и в могилу. Дружище банкомет, сто шестьдесят соль на валета!

Оборванец оживился:

— Идет!

Начито залебезил:

— Спасибо! Очень мило с пашей стороны!

Скривившись, шулер проворчал:

— Знаю я твои «спасибо»! Ими я сыт по горло!

Он перевернул колоду: внизу оказался валет. Среди игроков пронесся шепот. Начито побледнел, руки его дрожали:

— Уж лучше бы эта карта была бита! Значит, та, которая «против», тянет нас за собой в Фосо-Пальмитос!

Замогильным голосом Скелет выдохнул:

— Значит, по сто двадцать семь монет на брата.

— Первая карта нас едва не сгубила.

— И жаль! Сейчас для нас нет худшей приметы, чем выигрыш!

— Так отдайте деньги Оборванцу.

— Это не совсем то!

— Хотите еще сыграть?

— Покамест не проиграю. Только проигрыш может меня успокоить.

— Ну а я пойду подышу свежим воздухом. Большое спасибо за помощь. Всегда ваш Бернардино Ариас.

И Бернардино ушел. Начито дрожащими руками укладывал деньги в аккуратные стопки. Его наполняла жутким страхом та зловещая удача, которая по воле провидения приговаривала его к неизбежной смерти. Он чувствовал себя во власти невидимых сил, ощущал их, таких враждебных и злокозненных. Он взял пригоршню монет и поставил на первую выпавшую наудачу карту. Ему хотелось и выиграть и проиграть одновременно. Он закрыл глаза и тут же открыл их. Чучо Оборванец опрокинул колоду, показал нижнюю карту, сдал. Начито окончательно скис. Он снова выиграл. Виновато улыбнулся, почувствовав на себе злобный взгляд бандита-шулера:

— Сегодня вечером меня наверняка прикончат!

В другом конце камеры несколько заключенных слушали бесконечный, пересыпаемый всякими «стало быть» и «значит» рассказ кривого солдата. Сидя на корточках, он бесцветным голосом повествовал о разгроме революционных войск под Куронайтито. Человек пять слушали его, развалившись прямо на голом полу.

— В то время, значит, я еще был в отряде Доротео Рохаса. Служба, стало быть, самая собачья: с ружьем не расстаешься даже во сне, всегда в сырости, ни просохнуть, ни пожрать. Ну, а седьмого июля выдался самый страшный денек. Перли мы, значит, через болото, а тут солдаты давай палить по нам, будто по зверью. Сидят за кустами по обе стороны болота и палят… Только по милости божьей и пронесло. Ну, как выскочили мы из болота, то, значит, и им спуску не дали. Постреляли мы, стало быть, маленько — и ходу. А дорога все степью, конца-краю не видно… Солнце жгет, песок в сковородку превратился, а мы все прем и прем. Бежим мы, стало быть, так быстро, что и волк за нами не угнался бы, а солдаты за нами. Потом поотстали они; пуль, значит, ихних уже не слышно, а мы все прем и прем.

Голос индейца, изобиловавший гортанными и свистящими звуками, звучал на одной и той же ноте, без повышения и понижения. Доктор Атле, знаменитый оратор из революционной партии, бледнолицый, с романтической гривой волос, сидел в крепости уже много месяцев. Скрючившись на своем гамаке, он прислушивался к рассказу с необыкновенным вниманием. Временами он что — то быстро записывал в свою тетрадь и снова обращался в слух. Солдат, словно засыпая, продолжал бубнить:

— Стало быть, прем, прем и прем. Так весь день мы бежали почти, значит, рысью, покуда не наткнулись на обгорелую ферму. Решили укрыться. Не тут-то было. Нас выбили и оттуда. Пришлось бежать дальше, до самой водокачки. Опять пальба, пули падали, что твой град. И тут упадет пуля и там. Земля кипела от пуль. Солдаты хотели нас прикончить и, стало быть, обсыпали нас пулями. Они шипят, шипят и подпрыгивают так, как прыгают маисовые зерна, когда их поджаривает моя старуха. Приятель, который был вместе со мной, мечется и мечется из стороны в сторону. Я говорю ему: «Не дразни их, хуже будет». А он, дурак, не слушается. Вот, значит, и всадили ему пулю в череп. Так и остался он там глазеть на звезды. К рассвету добежали мы до ближних гор, а там дело известное — ни воды, ни маиса. Кусить и глотнуть, стало быть, нечего.

Солдат кончил. Слушатели его молча курили, не задавая рассказчику никаких вопросов, словно рассказано это было кому-то другому, не им. Доктор Атле, проглядев тетрадные свои записи, приложил карандаш к губам и спросил:

— Как тебя зовут?

— Индалесио.

— А фамилия?

— Сантана.

— Откуда родом?

— Годился в имении Чамульпо. Но еще мальчишкой меня отправили с партией пеонов в Льянос-де-Самальпоа. Когда началась заварушка, мы все бежали с рудников этого иуды гачупина в партизанский отряд Доротео.

Доктор Атле записал в свою тетрадь что-то еще и снова вытянулся в своем гамаке, покусывая карандаш и горько усмехаясь.

С наступлением утра солнечные лучи, проскальзывая сквозь тройные решетки, раскраивали стены и пол камеры на солнечные квадраты и треугольники. В эти утренние часы воздух бывал особенно спертым, напоенным густым запахом табака и человеческого пота. Большинство заключенных еще дремали в гамаках и, ворочаясь, вздымали тучи мух, которые снова опускались на свои жертвы, едва те впадали в прежнюю свою неподвижность. Другие заключенные безмолвными группками разбредались в разные углы огромной камеры в поисках не освещенных солнцем уголков. Разговоров почти не было слышно, а если беседа и возникала, то текла вяло, отрывисто, с неизменным налетом покорности обманчивой; судьбе. Души узников предчувствовали конец своих мирских скитаний, и это никогда не покидающее их предчувствие накладывало на них какое-то особенное стоическое спокойствие. Нечастые здесь разговоры походили на забытые улыбки, на конвульсивные вспышки вот-вот готовых потухнуть масляных светильников. Мысль о смерти придавала глазам узников, глядящих на мир сквозь дымку воспоминаний о прежней жизни, особенно покорное и грустное выражение. Они чувствовали себя словно на необитаемом острове, и их сникшие, безвольные фигуры, резко выделявшиеся на фоне высветленных на полу камеры треугольников, читались как самоновейшая кубистическая живопись.

Нищие, обездоленные индейцы разносят по трактирам рассказы о казнях, свирепости и дьявольской сило Ниньо Сантоса… Это сам дракон Святого Михаила раскрывал ему тайны заговоров и наставлял его! Вот и покумились они! Заключили сделку! Сам генерал Бандерас бахвалился тем, что нечистый оберегает его от пуль. Перед этой злой силой, незримой и недремлющей, краснокожие всегда испытывали необоримый суеверный страх, чувство фатальной неотвратимости, всегда соединенной в их сознании с сонмом всевозможных ужасов.

В Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес происходила смена караула. Домашний брадобрей мылил лицо тирана. В дверях спальни, вытянувшись по-военному, каменным истуканом застыл майор дель Валье. Тиран Бандерас, сидя к нему спиной, безучастно, словно все ему было уже известно, выслушал доклад майора.

— Нечего сказать, славным малым оказался этот наш лисенсиатик Вегильяс! Хорош, хорош! Майор, вы заслужили орден.

Самая ироничность генеральского зачина уже не сулила ничего хорошего. Майору так и мерещилось злое пожевывание его губ. Инстинктивно он переглянулся с двумя адъютантами, которые, подобно ящерицам, притаились в углах комнаты в блестящих своих мундирах с аксельбантами и в треуголках, украшенных перьями. Комната представляла собой просторную прохладную келью, вымощенную пыльными красными плитами; в стропилах гнездились голуби. Тиран Бандерас повернул к дель Валье свое неподвижное намыленное лицо. Майор стоял в двери все в той же застывшей позе, приложив руку к виску. Перед докладом он хлебнул для храбрости четыре стаканчика, и теперь все плыло перед ним, словно в тревожном сне. Лица казались ему какими-то чужими, незнакомыми, искаженными. Тиран молча взглянул на него, пожевывая губами. Затем жестом приказал цирюльнику продолжать бритье. Дон Крус — так звали слугу-брадобрея — старый, бронзовый негр, с курчавой седеющей шерстью на голове, чем-то живо напоминал макаку. Выражением же глаз, всегда слезящихся и напуганных, походил на побитую собаку. С подобострастными поклонами суетился он вокруг тирана: