Чтение онлайн

Полковник, козырнув, сделал поворот, прячем деревянная нога его, неподвижно вытянувшись, описала в воздухе полукруг. Под звяканье ключей группа двинулась дальше. Полковник Кастаньон зычно скомандовал:

— Дон Тринидад, идите вперед!

Дон Трини в протертых на суставах башмаках помчался по переходам. Заскрежетали засовы и дверные петля. Отперев железную решетку, он побежал дальше, ритмично позвякивая связкой ключей. Как канатный плясун, он вскидывал ножками, щеголяя своими потертыми, когда-то лаковыми башмаками. Полковник Иринео Кастаньон возглавляет шествие, чеканя шаг. Так! Так! Хромоногий ритм шагов Деревянной Ноги усиливало эхо, разносившееся по переходам и галереям. Так! Так! Тиран, помесь церковника с лисой, хищно ощерясь, вышагивал среди своих ящероподобных адъютантов. Комендант-полковник громко отрапортовал:

— Камера номер три!

Шагнув через порог, Бандерас снял в знак приветствия шляпу и сощурился, пытаясь разглядеть среди толпы арестантов дона Роке. Заключенные обернулись к дверям и замерли в немом испуге. Освоившись с царившим в камере полумраком, тиран прошел между рядами гамаков. С преувеличенной церемонностью он отвесил почтительный поклон группе, в центре которой находился дон Роке Сепеда:

— Дон Роке, я лишь недавно узнал о вашем аресте. Сообщение это глубоко меня возмутило! Со всей искренностью прошу вас принять уверения в полной моей непричастности к этому печальному недоразумению. Сантос Бандерас, смею вас заверить, преисполнен глубочайшего уважения к столь выдающемуся политическому деятелю и полагает, что наши идеологические разногласия не так уж непримиримы, как, может быть, считаете вы, досточтимый дон Роке. Как бы там ни было, в области политики вы являетесь для меня тем противником, который, сознавая гражданский свой долг, действует лояльно, никогда пе позволяя себе нарушать букву и дух нашей конституции. Как известно, я действовал со всей строгостью, когда судили авантюристов, пойманных с оружием в руках и, стало быть, поставивших себя вне закона. К таким авантюристам, которые не останавливаются даже перед провоцированием иностранного вмешательства, я всегда буду беспощаден, но эта моя позиция вовсе не исключает уважения, больше того, симпатии к тем, кто борется против меня, соблюдая установленные в нашей стране правовые нормы. Вас, дон Роке, я хотел бы всегда видеть стоящим на стезе закона н хотел бы заверить вас в том, что весьма ценю ваш патриотизм и что меня восхищает ваше благородное стремление пробудить гражданское самосознание у туземной расы. Об этом мы еще будем иметь случай потолковать с вами, а сейчас я хочу еще раз принести свои извинения за прискорбную полицейскую ошибку, благодаря, впрочем, которой это пристанище порока и разврата было возвеличено присутствием доблестного мужа, как сказал бы поэт Гораций.

Лицо дона Роке, который стоял в окружении недоверчиво все это выслушавших людей, озарилось кроткой улыбкой сельского пастыря, мягко контрастирующей с бороздившими его щеки темными морщинками:

— Простите, генерал, за откровенность. Слушая вас, мне казалось, что я слушаю библейского змия.

Взгляд и улыбка на его морщинистом лице были исполнены такой наивной прямоты, что полностью искупали излишнюю резкость ответа. Зеленая усмешка застыла на устах тирана Бандераса:

— Досточтимый дон Роке, я, признаться, не ожидал от вас подобной иронии. Со своей стороны, я хотел предложить вам искреннюю свою дружбу и протянуть вам руку, но поскольку вы подозревайте меня в лицемерии, то я ограничусь повторением моих извинений.

С этими словами он приподнял шляпу и в сопровождении двух адъютантов направился к двери.

В пространство между двумя рядами гамаков с шутовскими ужимками выскочил лисенсиат Вегильяс. Плаксивым голосим он проквакал:

— Ква! Ква!

Мумия пожевала губами:

— Жалкий плут!

— Ква! Ква!

— Брось паясничать!

— Ква! Ква!

— Побереги свои шутки для других.

— Ква! Ква!

— Кажется, придется прогнать тебя пинком в зад.

— Ква! Ква!

Лисенсиат, подвязав поясом болтавшийся на нем жилет, с умильным выражением на распухшем от слез лице прыгал на корточках, пытаясь разжалобить недавнего своего покровителя.

— Противно на тебя смотреть! Свою болтливость ты не искупишь лягушачьим кваканьем.

— Ваша милость, всему виной магнетическая ошибка.

Носком сапога тиран Бандерас отшвырнул Вегильяса к часовому, стоявшему навытяжку в дверях камеры.

— Я подарю тебе колпак с бубенцами.

— Зачем беспокоиться, ваша милость?

— В этом колпаке ты предстанешь перед апостолом Петром. Давай собирайся, я отвезу тебя в моей карете в Лос-Мостенсес. Мне бы не хотелось, чтобы ты отправился на тот свет, затаив на меня зло. Раз уж нам придется скоро расстаться с тобой навсегда, то, так уж и быть, давай проведем денек в дружеской беседе. Ведь не исключено, что тебя приговорят к смертной казни. Жалкое ты чучело, почему ты так подло поступил со мной? Кто подучил тебя разбалтывать президентские секреты? Что тебя толкнуло на этот мерзкий поступок? Кто твои соучастники? А ну, пожалуй-ка в мой экипаж. Там сядешь по правую от меня руку. Приговор еще не вынесен, и предрешать твою виновность я сейчас не стану.

Дон Мариано Исабель Кристино Керальт-и-Рока де Тогорес, полномочный министр его католического величества в Санта-Фе-до-Тьерра-Фирме, барон де Беникарлес и кавалер Ронды, обладатель стольких орденов, скольких побрякушек не имел ни один цыганский осел в праздничный день, в полдень еще нежился в постели в кружевном чепце и ночной рубашке из розового шелка. Мерлин, любимец хозяина, слизывал с его щек румяна, размазывая их по лицу барона своим языком. На мордочке собачки читались изнеженность и кокетливое жеманство.

Без всякого доклада в спальню приплясывающей походкой вошел Куррито Душенька. Юный андалусец задержался у двери, провел накрашенными ногтями по тулье своей кордовской шляпы и, хлопнув но ней, сдвинул ее набекрень. Таким же небрежным жестом сунул сигару в рот и заговорил шепелявым сан-лукарским говорком, пересыпая речь блестками севильского красноречия:

— Ну и мордашка! Да ты что, решил раскрасить себя к страстной неделе? Мерлин расписал тебя под кающуюся Магдалину.

Его превосходительство с негодованием повернулся спиной к испорченному юнцу:

— Ты решительно неисправим! Вчера ты даже на минуту не соизволил показаться.

— Составь ноту по всем правилам дипломатического искусства. Всего какой-нибудь час назад я вырвался из узилища, как говорим мы, классики.

— Брось, шутки, Kyppo. Я чертовски сердит.

— Разрази меня бог, Исабелита.

— Ты неисправим! Поди, учинил какой-нибудь скандал?

— Нет, лопни мои глаза! Меня устроили на ночевку в застенке, на грубой циновке, и это еще далеко не самое гнусное из того, что они со мной натворили. Шпики заинтересовались моим жильем и перетасовали всю мою переписку.

Полномочный представитель его католического величества приподнялся на подушках и, схватив собачонку за загривок, в сердцах шнырнул ее на ковер:

— Не может быть!

Kyppo посерьезнел:

— Исабелита, берегись, приклеят тебе горчичник на одно место!

— Где ты хранил мои письма?

— В сундуке за семью замками.

— Знаю я тебя, Курро! Ты явился с этими идиотскими россказнями для того, чтобы выудить из меня деньги.

— Увы, это не россказни, Исабелита!

— Тебе не кажется, что ты перешел все границы бесстыдства?

— Спасибо па добром слове, Исабелита, по в данном случае все это целиком дело рук лисенсиата Лопеса де Саламанка.

— Куррито, ты мерзавец!

— Пусть бык меня забодает и растопчет!

— Такие письма приличные люди сжигают! Должны сжигать!

— И тем Не менее всегда сохраняют!

— А что, если тут замешана рука тирана? Страшно подумать! Положение чрезвычайно сложное и деликатное!

— Уж не хочешь ли ты меня уверить, что впервые попадаешь в такое?

— Не береди мою рану! В нынешних обстоятельствах все это может стоить мне карьеры.