Чтение онлайн

Мне не сказали, какая у меня роль. Я просто должна быть. Чужая, но живущая под их крышей, я становилась частью дома, как незнакомый предмет мебели, который неудобно трогать, поэтому его оставляют в углу.

Айше бросила на меня взгляд, от которого я будто бы снова стала подростком, провинившимся в школе.

— Не стой столбом, — холодно сказала она. — Женщины будут сидеть в большой комнате. Помоги разносить чай.

Помогать — это значит молчать.

Не задавать вопросов.

Не вмешиваться.

Просто рабочие руки.

Внутри дома женщины сидели группами. Кто-то тихо плакал, кто-то шептал молитвы, кто-то рассказывал, какой хорошей души был Керим-бей. Они почти не обращали на меня внимания, но иногда я ловила быстрые, изучающие взгляды. Слухи в таких городках разносятся быстрее, чем чай остывает в стакане. Наверняка уже сказали: «русская девочка, живет у Демиров…» Мне было неприятно и неуютно…

Я разносила чай на маленьком подносе, держа его обеими руками. Здесь так принято — аккуратно, уважительно. Каждое небрежно брошенное «Тешеккур» (тур. — спасибо) вселяло в меня все больше чувства чуждости, но и какой-то странной сопричастности.

Все время где-то вдалеке звучал низкий мужской голос имама: читали Коран. Мужчины в это время были во дворе и на улице — их соболезнования происходили отдельно. Кемаль стоял прямо, будто стянув себя ремнем собранности. Он принимал каждое рукопожатие, каждый вздох, каждый взгляд.

И мне казалось, что он с каждой минутой взрослеет.

Черный цвет, суровый взгляд…

Когда уходит близкий, время тяжелеет. И ты вместе с ним.

Мне это хорошо знакомо.

Когда стемнело, дом все еще был полон. В таких местах никто не уходит быстро. Тяжесть горя разделяют долго, часами, почти молча, как будто сидят рядом, пока камень на душе не становится легче.

Айгерим распоряжалась всем — кто куда сядет, кому что подать, кто будет ночевать в доме. Она двигалась властно, почти раздраженно, словно это не траур, а соревнование по демонстрации контроля. Ее дочь лишь ходила за ней хвостиком, глядя на меня свысока.

Вечерело. Устала от монотонных действий. Эта атмосфера давила похлеще, чем в Стамбуле.

Черное платье в пол слегка испачкалось сахарной пудрой от рахат лукума. Волосы собрала в дульку и повязала платок, который мне молча еще в машине протянула Аише.

Никогда еще я не была так близко к чужой культуре, чужой семье, чужой боли. И все равно — сидя среди этих женщин, слыша их молитвы, чувствуя их тяжесть и их сплоченность — я так отчетливо чувствовала свое одиночество.

Меня расположили в одной из комнат на первом этаже.

Когда голоса в доме, наконец, затихли, а сам он погрузился в мрачную дремоту, я все никак не могла сомкнуть глаз. Все думала о том, что стала выброшенным на обочину камнем. И непонятно, какова его дальнейшая судьба…

Из моей комнаты наружу выходил балкон с небольшой лестницей. Такие часто бывали в старинных восточных домах.

Лестница манила, уводя в старый сад…

Я прикрыла глаза, сделала глубокий вдох, погружаясь в красоту момента.

Чужой мир, чужие тайны…

Ступенька за ступенькой, я шла в темноту, вдыхая тонкие ароматы лилейника.

Там, в черной глубине сада, трещали цикады.

Я шла дальше, словно бы пытаясь догнать свою тень… Раствориться во мраке, который и так был вокруг чернилами.

Смотрю перед собой и… торопею. Вспышка… Оранжевый огонек, который движется и в мгновение становится еще ярче…

Затяжка.

Серый клуб дыма…

Кемаль.

Я вижу его прошивающий взгляд. Вздрагиваю…

Это беседка, которую я сразу и не заметила в темноте, идя по дорожке.

Его ноги по-хозяйски расставлены.

Весь в черном. Его цвет. Его энергетика…

Я торопею и замираю. Мне бы развернуться на каблуках и убежать…

— Прими мои соболезнования, Кемаль, — произношу сипло.

Не могу не сказать. Это неприлично, неправильно… Вот так, не по-человечески.

Снова затяжка. Усмешка мрачная.

— Старик терпеть меня не мог, Мария, — произносит он и встает, небрежно откидывая щелчком бычок, — этот дом я тоже ненавижу. Мать часто привозила меня сюда и оставляла… А в спину мне шептали «безотцовщина»…

Я вздрагиваю…

Никто никогда не говорил про отца Кемаля, но я как-то о нем даже не задумывалась… Меня в целом так пугал этот мужчина, что не до рассуждений об его отце как-то было…

Встает рядом, давит сверху своим ростом и внезапно возросшей мрачностью…

— Я ненавидел старика… — произносит он совсем близко, — а еще я знаю, что он хотел тебя в жены, Мария… Хотел сделать тебя моей бабушкой…

Усмехается на последних словах.

— Мне вот интересно… Ты рада его смерти или же горюешь? — делает шаг ко мне — и носки наших туфель соприкасаются, — потенциально это ты могла его грохнуть или же тот, кто отчаянно боялся, что у старика-Демира появится законная женушка — наследница… Он был настроен серьезно, Пепелина. Ловушка захлопнулась еще тогда, когда ты приехала на его юбилей…

— Ты думаешь, его убили? — выдыхаю нервно, пытаясь убежать от зрительного контакта с Кемалем, который в опасной близости…

Он берет мое лицо пальцами за подбородок и заставляет запрокинуть голову, чтобы впиться мне в глаза.

— Я думаю, что… — пауза, сиплое дыхание, а потом стекающий по все еще повязанному на моей голове платку взгляд, — тебе идет такой стиль… Он… заставляет думать, что под платком и… — взгляд становится темнее и теперь смещается на темное платье, — не только под ним… Ты уже думала о своем будущем, Мария?

Я нервно сглатываю. Этот вопрос — шаг в бездну. Все мои договоренности были с Керим — беем. Все. И касательно наследства, и… моей безопасности…

Пытаюсь на автомате сделать шаг назад, но рука Кемаля оказывается на моей талии и фиксирует.

Все еще сжимающие подбородок пальцы не расслабляются. Большим он начинает водить по моим губам. Пульс паникой вибрирует в висках и груди…

— На родине ты все еще в опасности… Денег у тебя нет…

— Он обещал мне три отеля в Турции, пока все не уляжется… пока… я не смогу вернуть свое…