Чтение онлайн

Когда стихло - уставшая Оксанка задремала. Но спала недолго и очень чутко. Разбудил её холод, ведь в погребе не было ничего, кроме харчей, а она даже свитку не успела натащить - в одной сорочке была. Подняла голову, прислушалась - тихо, как бывает перед рассветом, когда всё вокруг замолкает и засыпает самым сладким сном. Оксанка влезла вверх по лестничке и приподняла крышку погреба, выглянула. В хате висели предрассветные сумерки, Оксанка видела пустые лавки и стол, заваленный горой объедков. Людей - никого, ни батьков, ни этих леших, и поэтому - она решилась тихонько вылезти. Пройдясь по комнате, Оксанка выглянула через окошко на задний двор и увидала, как мамка её отстирывает в корыте немецкую форму от грязи, копоти и машинного масла. С улицы долетала какая-то возня, прокравшись на цыпочках в сени, Оксанка приоткрыла дверь. Немчура суетилась около ногастой машины: они разбирали её на части и грузили в крытые грузовики.

Оксанка притаилась и почти не дышала, чтобы её никто не услышал. Но ей не удалось спрятаться. Откуда-то сзади возникли грубые руки и вытолкнули её из сеней на улицу. Под гадкий хохот немчуры она упала носом вниз на пыльную дорожку и тут же увидела, как подходят две ноги, засунутые в начищенные сапоги из чёрной кожи. Ноги остановились, они принадлежали как раз тому, самому страшному, который ездит на железном чудище.

– Фройляйн...
– хмыкнул он, разглядывая Оксанку сверху вниз.
– Шпион?

Оксанке сделалось так страшно под его тяжёлым взглядом, что она разревелась, закрыв ладошками лицо. Немчура недобро хохотала, уперев руки в бока.

– Шисн?
– вопросительно каркнул злобный солдат в пилотке, что высился справа.

– Найн!
– отказался хозяин железного чудища и кивнул куда-то вправо, за забор.

Оксанка невольно глянула туда, куда он кивнул, и похолодела от головы до кончиков пальцев на ногах, замерла, не в силах оторвать глаз... Двор деда Тараса - разгромленный, перевёрнуто там всё вверх дном. А перед хатой торчат колья - четыре ужасных кола, а на них вся семья деда Тараса усажена!

– Ух, и напужалась я тогда, - говорила Оксана Егоровна, поправляя толстые очки.
– Усё, думаю, и мене туды ж, як деда Тараса. Алэ не тронули воны мене, пустили. А я мов обмерла, у хату запхалась и сижу на лавке, мов оглушили. Воны съехали, як ранок настал. Солнышко вышло, и снялись, на город ушли.

Миркин тоже сидел так, "мов оглушили". Он силился понять, кто мог пронюхать о том, что именно они с Иванковым ищут в архиве, и проболтаться этим курицам Поэме Марковне и Лиле. Если об этом узнает Теплицкий - обе могут выйти из дома и не вернуться. Бабусе тоже не поздоровится. Миркин скажет Теплицкому, что вырыл всё это в клоповых бумаженциях...

– Стойте, - Миркин выхватил из кармана фотографию, что затесалась в дневник Фогеля, и дал её Оксане Егоровне.
– Вы знаете кого-нибудь здесь?

– Ой, внучек, плоховато я вижу, - прошамкала старушка, сдвигая очки на кончик носа.
– А, ну-ка, гляну... Ой, внучек, стара, стара...

Оксана Егоровна долго разглядывала эту затёкшую фотографию, вертела её и так и эдак, на свет носила, наклоняла, приближала к своим очкам...

– Да, он цей!
– Оксана Егоровна уверенно упёрла свой палец в лицо человека, который стоял посередине, и даже постучала по нему.
– На всём хуторе по сёлам его Эрихом Колосажателем прозывали, столько народу извёл, ирод. Дрожали все, як вин приезжал, бо село попалит и все мы на кольях окажемся. В крайней хате, к лесу, в нас баба Маланка жила, её вси Голосухой прозывали, бо язык в неё был - ого-го, якой. Як вбачить, що едуть воны - так волала на весь хутор: "Краузе, Краузе!" и мы усе в хату бегли, мов гусенята те, бо моторошно одраз ставало...

Миркин выхватил из-за уха ручку и на собственной ладони кособоко накарябал два слова: "Эрих" и "Краузе". Теперь он знает имя и фамилию того, кто рулил "брахмаширасом", и возможно, у него есть шанс отбояриться от рыбозавода...

– Он частенько потом приезжал до нас, в хате ночевал, а мы усе - у сарае. Выгоняли нас всех из хаты. Татка мой старостой сделался, а дядька Евстрат став главный полицай. Я партизанам помогала, вместе с дядькой Антипом. Немцы щось строили за лесом - башню такую, как большая мельница. А у нас гарнизоны ихние стояли - охраняли башню. У нас на селе её "Чёртовой мельницей" прозвали, бо той, хто сунуться туды задумал - ни за що назад не повертался. Потом партизаны её взорвали, алэ цэ уже як ирод той сгинул. Не вынесла Богородица его злодейств, погубила его избавлень-трава. Ох, долго потом ще немцы бесновались, но выдушили их наши партизаны, а потом и Красная армия пришла, и выручили нас от них.

Миркин писал - захватил ворох салфеток и покрывал их словами, изредка прорывая их стержнем ручки до дыр. Он и раньше слышал кое-что про траву и про исчезновение людей в местных лесах - сейчас, среди уфологов это явление называли Светлянковским феноменом. Теплицкому об этом знать не обязательно, потому что он обязательно попрёт туда выяснять, в чём дело. А там - болота непролазные - ещё утопнет!

Буфетчица Лиля моргала своими намалёванными глазками и всё косила в их сторону, словно бы прислушивалась. В таких местах бывает негласная мафия... Лиля - мафиози? Нет, это просто Миркин устал от духоты, клопов и Иванкова. А вот и Иванков - звонит ему по телефону, сейчас, будет клещами вытаскивать, где он, Миркин, торчит уже второй час?? Поесть ходил - что, нельзя?

Пришлось прощаться с Оксаной Егоровной, потому что Иванков железно настоял на том, чтобы Миркин возвращался обратно к клопам.

– Теплицкий звонил!
– скрипел Иванков в трубку мобильного телефона и ещё чем-то шелестел.
– Требует вас на ковёр. Злющий такой был, как волк.

Миркин подумал, что это Барсук что-то напортачил в бункере с "брахмаширасом". Неужели, сломал? Способный, однако! Миркин, например, так и не понял, каким образом можно его сломать?? Скорее, об него можно что-нибудь сломать.

Возрождение "бункера Х".

Место действия - бункер "брахмашираса". Дата и время - секрет.

Теплицкий вызвал на ковёр обоих - и Миркина, и Иванкова. Миркин стоял и держал в руках дневник майора Фогеля, который он тихонечко стащил из архива, а так же - тетрадку, в которую он выписывал всё, что его интересовало. Иванков переминался с пустыми руками и с сумкой для ноутбука на левом плече.

Теплицкий считал бункер "брахмашираса" своим. Он даже успел набить его современной мебелью. В дальнем помещении, где стоял сам "брахмаширас", и трудился Барсук - уже торчала пара компьютерных столов, компьютеры, новый диван и офисные стулья.

Теплицкий же расположился в другом помещении, не таком просторном, но куда более уютном. Кривоногий антикварный диван был сдвинут в дальний угол, а на его место, под герб, был втиснут новый, из мебельного салона. Современное освещение и вот эта вот, минималистская безликая офисная мебель абсолютно изгнали отсюда весь тот флёр мистической таинственности, который витал в воздухе бункера десятилетиями. Да, если куда-нибудь вторгается Теплицкий - другого и не жди.

– Я вот тут подумал и решил. Мы запускаем "бункер Х"!
– весело сообщил Теплицкий, пританцовывая около нового дивана на одной ножке в новых крокодиловых туфлях.
– Не правда ли, гениально??

– Что??
– у Миркина даже отпала челюсть, и он едва не раскидал все свои бумаги. Зачем это ему понадобился второй бункер, ещё и "Х", в котором безвременно погибла так и не испытанная машина времени??

– "Бункер Х"!
– повторил Теплицкий.
– Будете с Барсуком "флипперы" чинить, усекли? Барсук?

Доктор Барсук был отозван от "брахмашираса" и топтался около Миркина в несвежем и уже не белом халате, удерживая в руке некую бумагу.

– Но... Зачем??
– не понял Барсук, у которого от "бункера Х" остались крайне неприятные воспоминания.
– Да, кстати, я вам уже говорил, что не Барсук, а Барсук? Неужели так трудно запомнить?