Чтение онлайн

Ночью опять снился выпускной. Играли в фонтане в футбол. Все носились мокрые насквозь, замерзшие, но счастливые. С деканом. Декан стоял на воротах, с фонендоскопом, опираясь одной рукой на фигуру писающего мальчика. И так азартно играл он в футбол, фонендоскоп опять из стороны в сторону : Дзинь! Дзинь! Дзинь! Дзиииинь!!! Подпрыгнула, чуть не проспала, хорошо хоть фонендоскоп, тьфу ты, будильник разбудил. Все же декан молодец, если бы не он, проспала бы, точно проспала. Хороший сон, все будет сегодня хорошо, так решила и помчалась за завтраком. На завтрак были опять любимые сырнички, ну как любимые, таковыми они были дней десять назад. Оказывается, даже обожаемая еда может осточертеть.

–Что у них творожные реки, с гречневыми берегами (каждый день на обед была гречка, дефицитный, прямо скажем, продукт нашего времени наряду с туалетной бумагой), ну сил нет уже их есть каждое утро, да что же это такое! Пойду и возмущусь, я же не могу сама здесь варить то, что я люблю! Безобразие! Кое-как позавтракав, натянула джинсы, футболку. Кроссовки и ветровка – всё, к бою готова! А, да, волосы в хвост, теперь всё. Спустившись в фойе, не удержалась и подошла к администратору.

–Девушка, а почему у нас такая ситуация стабильная с сырниками и гречкой? Я одна не могу уже на них смотреть или все коллеги просто их обожают, поэтому нас и закармливают данными продуктами, вкусно очень, но десять дней подряд!?

–Вы же сами всегда берёте с первого лотка блюда, я пыталась вам предложить с другого, но вы предпочитаете первый. Мы решили, что вы так любите творог и гречку, что даже стали оставлять специально для вас порции.

–А что есть другие варианты?

–Конечно, сегодня и бутерброды были, и омлет, и каша, и яйца отварные. Ника, давясь смехом, еле уползла от стойки.

–Девушка, так вам гречку оставлять с сырниками? – неслось ей вслед.

Ника только смогла рукой покачать отрицательно, было смешно и неловко из-за собственной глупости. А еще хорошо на душе, хорошо от того, что так начинался день, ведь там, в клинике будет не до смеха, хотя и в их трудном деле находились моменты, вызывающие настоящую неподдельную улыбку и даже смех иногда, казусы случались, как в обычной жизни.

Автобус припарковался и они всей сменой не спеша, шли к госпиталю, глотали свежий воздух, зная, что двенадцать часов будет невозможно дышать, особенно в этих новых респираторах без клапана, шли к месту своей службы, да, службы, их работу сейчас можно сравнить только со службой, а все происходящее с войной, да, они ежедневно отвоевывали у смерти жизни людей, буквально выцарапывали из когтей костлявой. С утра все было хорошо: новеньких не было, сделав все назначения, вся смена работала в ординаторской, заполняли истории, противная процедура, прямо скажем бумажная волокита. Вдруг раздался звонок – нового пациента привезли. Пустое место было только в палате Ники, поэтому она пошла принимать больного. Он был совсем плох, совсем от слова совсем. Возникал вопрос – почему к нам, а не в реанимацию? Ответ ошеломил: «Там не берут, до утра не доживет. ВИЧ четвертой стадии, наркоман, сатурация никакая, легких нет почти. Посмертный оформите».

–Как посмертный? Он же живой, в сознании, всё понимает! Ему всего двадцать девять! Да вы что, спятили?

Ника заходилась от возмущения. Уваров тихо подошел, попытался успокоить её. Все доктора понимали, что у девочки первый такой тяжелый пациент, но они же не Боги. Ничего не поделаешь. Страшная фраза: «Так бывает».

–Нет, нет, не бывает. Медицина, блин, гуманная! Да это же самая страшная смерть от удушья! Мы что будем все смотреть на его мучения, и ждать, когда он умрет?! Да вы что, как так можно, мы же люди! Трясущаяся от рыданий, с запотевшими и полными слез очками, задыхающаяся, маленькая, кажется ребенок ещё совсем, откуда столько стойкости и принципиальности? Она не вызывала жалости, только уважение, глядя на неё доктора как-то устыдились своей профессиональной черствости, приобретенной с годами: столько трагедий и горя прошло через них, что души покрылись защитным панцирем, зачерствели, чтобы не разорваться от чужих бед и слез, продолжая делать своё дело. Все понимали, что этого пациента не спасти, но как сказать этой девочке, что всё напрасно, продолжение его жизни – продолжение мучений, что ни в коем случае нельзя пропускать через себя этот ужас, иначе потом будет ещё больней, а тебе ещё дальше других людей спасать. Не скажешь, потому, как не поймет, сейчас не поймет, нужно самой к этому прийти, что каждый из них так шёл к этой страшной истине. Потому Уваров зашел в палату к этому, как выяснилось, Василию, посмотрел на хлопочущую возле него Нику, подошел и погладил её по голове.

–Ладно, давай попробуем спасти твоего Василия, пойду к реаниматологам. Но ничего не обещаю, сама знаешь, как у них там горячо всегда.

Уваров ушел, она села возле этого тела, человеком сложно назвать то, что просто обтянуто кожей и почти светится. Молча вглядывалась в его огромные глаза, которые наполнялись страхом каждый раз, когда нужно было сделать вдох. Он задыхался, умирал, полностью осознавая всё происходящее. Да, он наркоман и у него ВИЧ, кажется бывший зек, никому не нужный двадцатидевятилетний парень. Как же так случилось, что ни матери, ни родных, ни друзей? Кто же ему скорую вызвал? Почему так происходит, что люди становятся одиноким в таком возрасте? Можно, конечно, сказать, что сам виноват, но на пороге вечности все становятся равны и потому не все ли равно, кто он – бомж или бос? Когда ему становилось совсем плохо, она массировала его худую грудную клетку, ощущая сквозь три пары перчаток, бьющееся, трепыхающееся сердце, готовое замереть навсегда, в эти мгновения Нике становилось так страшно, что даже зажмуривалась, начинала говорить с ним громким и нарочито бодрым голосом. Ей казалось, что так она отпугивает, заговаривает ту, которая уже пришла за её пациентом. Минуты тянулись, Уваров, будто пропал. Вася задыхался, с каждым вдохом все больше синея и замирая. Ника была на грани отчаяния, когда в палату влетели реаниматологи. Они знали своё дело, порой безнадёжное, но всегда надеясь вырвать человека из того запределья, откуда уже не возвращаются. Всё, откачали, будет жить. Возможно, что не целую вечность, но жить. Всю ночь она просидела на полу рядом с ним, со своим Василием. Прислушиваясь к его тяжелому дыханию, с замиранием сердца, ожидая следующего вдоха. Иногда выходила в соседнюю палату, туда вечером привезли бабулю, прямо «одуван» какой-то, а не бабуля. Сухонькая, маленькая, с белым облаком волос. Старушка была смешная, добрая такая, как из сказки. Шутила с ними, вызывая этим восхищение:

–Девоньки, ну и костюмчики у вас. Это кто вас так замуровал? Да что же это они, ироды, нашили такое? Не узнать, где мужик, а где барышня! Хоть бы юбочку вам пришили или шляпку какую!

Все покатились со смеху, представляя поверх этого скафандра еще и юбочку со шляпкой! Словом оптимизма было ей не занимать, хотя бабулька тяжеловатой была, вызывала серьезные опасения: легкие нехорошие на томографии. Вот и дежурили, караулили веселушку. Ника тоже приглядывала за ней в самое коварное время – четыре, пять утра – именно в это время чаще всего «уходят» больные. В приоткрытую дверь бабулиной палаты пробивался свет, Ника тихо подошла к кровати, прислушалась: тяжело дышит, надо бы помочь раздышаться, массаж должен помочь. Она постаралась не разбудить старушку, приподнимая и поддерживая под спину, и тут Таисия Ивановна резко открыла глаз, один, второй почему-то отказывался автоматически сработать и открыться, она уставилась на Нику этим одним глазом, силясь понять, где находится, и что происходит. Ника пыталась её успокоить и потянулась вновь к ней, при этом шепча, что пришла помочь ей. В это время старушка, видимо, так и не вспомнив всех событий прошлого дня, заверещала как сирена, на самой высокой ноте, при этом судорожно крестясь и приговаривая: «Чур, меня, чур, господи, что ж так рано прислал за мной?!» Дверь распахнулась, вспыхнул свет, Уваров уставился на эту странную картину. Тем временем бабуля наконец-то умудрилась разлепить свой глаз, и вместе с этим к ней вернулось не только полноценное зрение (насколько это возможно в столь преклонном возрасте), но и память восстановила произошедшее с Таисией Ивановной: она заболела, теперь в больнице, а эти чудища в балахонах ни кто иной, как врачи. Господи! Привидится же такое! «Ну что за костюмы такие, только людей до смерти пугать», – бормотала она еще долго, устраиваясь поудобнее в постели.

Да, кстати , бабулька-одуван раздышалась, то ли от крика, то ли от стресса, то ли Ника все же успела помассажировать, но дыхание стало ровнее, сатурация повысилась.

Утро в больнице всегда долгожданное, для тяжелых больных тем более. Ещё одна битва выиграна, ещё одна ночь прошла, ещё один день наступил. Долгожданное оно и для докторов, если днем выдержать смену тяжело, то ночью это превращается в ад. В нормальной жизни, если все в порядке в отделении, все спят, врач может немного перевести дух, иногда даже вздремнуть. Теперь же этого сделать не то, чтобы нельзя было, но просто не представлялось возможным. Спать в этом наморднике, с пережатыми ушами и переносицей не получалось никак. Хорошо, если было, чем заняться, а так совсем караул. Вот и ждешь эти первые лучи, вслушиваясь в стоны больных, дыша с ними почти в унисон, в такие моменты, кажется, что своим ровным дыханием ты помогаешь им дышать ровнее, спокойнее. Тише, тише, хорошие мои, поправляйтесь быстрее, только не уходите, не уходите, не дождавшись этих первых паутинок солнца, дождемся вместе и ещё один день судьба подарит .Утро – чудесная пора, начало всему, начало жизни!

Утро выдалось хорошее, все были живы-здоровы, а Василий просто поразил Нику вопросом о работающем поблизости магазине. Она не сдержалась: «А тебе-то зачем, ты ж не ешь ничего пока?» Сама себя устыдилась, поправилась: «Что вы купить хотели, я могу помочь».

–Я бы пюре детское поел, вдруг получится, кажется, я есть хочу, – Василий удивился этому не меньше, чем врачи.

–Конечно, может ещё что-то нужно?

–А книжку можно где-нибудь найти, всё равно какую, я бы почитал, заняться все равно нечем.

Ника просто сияла от счастья – сначала домой забегу, а потом в магазин за пюре и книжкой. «Надо же, заняться ему нечем, вчера чуть не отъехал, так меня напугал, а теперь книжку ему почитать» , – причитала она , стараясь придумать что-нибудь с книжкой. Это оказалось проблемой, у всех уже электронные книжки, пожилые пациенты сами читают, не дадут. «Ладно, что-нибудь придумаем, дадим ему из нашей медицинской литературы почитать, чтобы развеселился», – она довольно улыбнулась сама себе.

В магазине был небольшой ассортимент детского питания, взяла каждого по баночке, уже подходя к кассе, увидела на подоконнике потрепанную книжонку Михаил Лабковский «Хочу и буду: Принять себя, полюбить жизнь и стать счастливым». «О, то, что надо», – подтвердила сама себе. Оплатив покупки, выяснив у продавца бесхозность книги, отправилась, наконец, домой, сейчас передаст со следующей сменой приобретенную передачку для Василия, и всё, спать, спать. Ну и смена выдалась.

Зайдя в фойе гостиницы, подошла за завтраком, предусмотрительно выяснив, что находится на лотках, взяла свой долгожданный омлет и в предвкушении поднялась к себе. Спать. В комнате был порядок, пахло чем-то вкусным, полотенца выстроились в ряд, сверкая белизной. И как им удается так их отбеливать? Уютная кровать так и манила. Сейчас сходит в душ и наконец-то рухнет в объятия пухнатого одеяла. Подойдя к окну, увидела обычный серый мартовский пейзаж. Конечно, скоро всё начнёт распускаться, будет бушевать природа, выбрасывая все свои накопившиеся за долгую зиму соки. Деревья вытолкнут свои клейкие листочки, вперед! К солнцу! Проживите свою короткую, но такую яркую жизнь, заполните высь неба ажурным кружевом молодой листвы, словно барышня на выданье, вызывающая восхищение своей молодостью и пышностью, которая потом заматереет, потемнеет, станет более жесткой, как и положено леди в таком серьезном возрасте. Не хотелось думать, что всё в природе закономерно, и что за зрелостью придёт неминуемо и старость с пожелтевшими кронами, но это будет потом, поздней осенью, которая тоже будет по-своему прекрасна. А сейчас думалось только о приближающемся карнавале красок, потому как парки покроются цветочными платформами, каждый метр свободной земли в Москве будет украшен цветочной клумбой. Всё весной пестрит, благоухает. Чем не карнавал? Серая земля меж асфальтовыми тротуарами покроется нежным ковром молодой и сочной травы , добавив работы коммунальным службам, которые , как муравьи разбредутся по лужайкам, приводя буйное зеленое безобразие в строгий порядок: раз растешь, трава-мурава, в городе, будь добра, соответствуй стандартам: вот тебе место, вот тебе размер, а дальше-больше, ни-ни! И запахнет парным молоком, а вы думаете, чем пахнет свежескошенная полянка, молоком, ммм! Эти воспоминания были скорее уже на уровне подсознания, потому что у прабабушки в деревне, которая находилась на границе с грозной тайгой, она бывала в младенчестве. Как-то всплывали иногда очень четкие картинки той прошлой жизни, полной какой-то первобытной красоты и простоты. Всё было понятно: вот деревня, здесь работают и выживают простые люди, живущие своим трудом. Жизнь суровая, потому выживание. Работать её предки начинали очень рано, часов с четырех. Пока корову подоят, всю скотину накормят, в сараюшках почистят – вот уже и ребятню в школу поднимать, завтраком кормить. Еда простая: молоко парное, ещё с теплой пеной, покрывающей кувшин сверху шапкой, домашний хлеб с хрусткой корочкой, который пекли в настоящей русской печи, так-то электричество было, но часто что-то там ломалось, и люди привыкли обходиться без него, благо печь была в каждом доме. Быт был простым, но сложным. Бельё по старинке стирали на реке. И когда появились стиральные машинки, многие ещё долго предпочитали прежний способ. Выйдешь на берег в специально отведённое для этого местечко, что находится ниже деревни, на доске потрёшь бельё, помнёшь его, а потом полощешь в ледяной проточной воде, такой ледяной, что руки прабабушки аж посинеют, после развесишь белоснежное бельё на длиннющих верёвках, поднимешь их повыше, сохнет. А пахнет потом, как оно пахло, ни один кондиционер не сравнится с этим свежим запахом природы. А рядом была тайга! Её и любили, и опасались, потому что ошибок, и небрежного отношения к ней не прощала. Так жили и её предки, потому дальневосточники слыли простыми, без затей людьми, тружениками, с открытой душой и жестким прямым характером, не терпящим подлости и предательства, так и её воспитывали. Конечно, в жизни в Москве ей это часто мешало, сталкивалась с непониманием – тебе, что больше всех надо – нет, не больше, но надо, надо сделать быстро и по высшей планке, так учили её родители, так учили её предки, такой жизнью жили её земляки, суровые, но правильные какие-то. Там, на севере, не забалуешь, чуть промедлил, и всё, каюк! Так, рассуждая о своей непростой жизни, Ника поплескалась в душе, стоя под тугими струями, расслабляющими все мышцы, натянутыми, словно струны, все-таки вода обладает удивительной живительной силой, окунулся и будто тонны тяжести с тебя схлынут, очистится тело, станет чище и душа.