Чтение онлайн

Не раз задавался вопросом, может быть это какая-то проверка, какой-то непонятный для меня тест. Вы же учитесь на психолога, вот и подумал, либо что-то знаете, либо дифференцируете на мне новый метод поддержания любовного очага у различных индивидуумов в зависимости от их положения, темперамента и возраста. Именно так, и с таким размахом дают заглавие научным работам, после которых доктором или профессором стать ты просто обязан.

Вы, думается мне, желали посмотреть, а потом все записать на чистый, отдельный лист, построить нужные колонки, и составить незамысловатую таблицу, как долго готов бегать самец за понравившееся ему самкой, на что он ради этого готов, и тому подобное. Желая меня подловить, кажется, впросак угодили именно вы: как только приходило сообщение от неизвестного для меня в кафе, вы едва уловимо подпрыгивали с места, направляя от волнения и трепета бойкую грудь вместе с туловищем вперед, и упираясь носочками в землю, тянулись за телефоном, быстро, затем, отвечая. Как только писать начал вам я, такой скорости не наблюдалось. Значит, вполне логично представить, это ни тест, ни научная работа, а обыкновенное нежелание и незаинтересованность в данном объекте…

Предлагаете стать мне вашим другом? Это приятно, это не может не радовать, но я вынужден, дабы быть честным перед самим собой, – как же мне этого в последнее время не достает, – от этой затеи отказаться. Кто в моем понимании друг? Друг – это тот, перед кем не надо выставлять себя напоказ, делать то, чего перед другими никогда бы не сделал, выражаться и не краснеть за свое поведение, позволять исключительные вольности; друга я могу подтолкнуть, ударить без злобы в плечо, ничего не боясь, ничего не опасаться; если говорить о девушках, то ничего не желая, ни на что не намекая, пройтись ладошкой по волосам, погладить бархатистые щечки, притронуться к груди, и ударить по ягодицам, могу фривольно пошутить, и не боятся быть осмеян. Могу ли подобное сделать с вами? Ответ достаточно прост; ответ очевиден – нет!

Пред вами лишний раз дышать боюсь, так какие тогда разговоры могут быть о фривольностях, и дружеском поглаживании упругих ягодиц. Прав ли я? разделяете ли вы мою точку зрения? Если вы станете мне другом, то вам я, извините – нет; я смотрел бы на нас совершенно чужими и другими глазами, в которых бы читалась не дружба, но любовь. А поскольку, как стало мне известно попозже, от той же Виктории, вы уже состоите в любовной связи, и ваш любимый в скором времени отправляется заграницу, все попытки овладеть вами и привязать вас на длительное время к себе я напрочь оставил. Другой бы не растерялся, и что-то бы придумал, но только не я; могу объясниться – почему, и какая для этого имеется причина.

Во-первых, в подобном положении оказалась некогда одна моя родственница. Ее избранный уехал на долгое время в далекую страну, и они общались целых восемь лет по телефону, за исключением тех редких недель, когда он мог приезжать, и видеть ее собственными глазами. Целых восемь лет. Можете представить, что творилось в ее душе, и как переживал он. За восемь лет многое поменялось в стране, многое переменилось в жизни других, но их любовь день ото дня только крепла, и становилась только сильнее.

Во-вторых, эту историю (к данной тематике не особо подходит, но пропитана теми же чувствами и той же откровенностью, которые не всегда и не везде сыщешь) рассказал то ли знакомый, то ли подсмотрел когда-то во второсортном детективном сериале. Суть истории, если кратко, такова: молодого человека, погрязшего по пояс в долгах, обвиняли все, – вплоть до бабушки, работающей в больнице и занимавшей в отделении онкологии не последнее место, – в краже дорогостоящих препаратов. Его поймали, поймали с поличным и спросили прямо, на что он ответил: «Да, я ворую, но только не здесь. От рака умер дядя, умер мой отец, и лишать больных последней надежды, равносильно красть у самого себя». Как развернулись события дальше – не знаю, (хочется верить – все обошлось; они зажили дружно и счастливо) но именно эти два примера доказывают, и говорят с предельной точностью, что не хочу портить вам жизнь, и не желаю похищать вас у самого себя. Мне предлагается больше, чем просто вас любить – мне дана уникальная возможность хранить память о вас.

Никогда не забыть мне ваших красивых алых губок, широчайшей линией укрывающих половину лица. Не забыть вашей прямо подрезанной удивительной челки, прикрывающей высокий, без единой морщинки выпуклый лоб, и, наконец, не забуду никогда белоснежные длинные ножки, на которых, через открытые сандалии посчастливилось увидеть друг на друге чудным образом сложенных два тоненьких волшебных пальчика.

Наше призвание не искать счастья, но быть им.

Ваше молчание и статус на страничке в социальной сети общей нашей знакомой, вырванный из контекста женщины-поэта из известного стихотворения: «Мы любим не тех», заставили меня задуматься, остановить свои потуги, и замолчать навсегда. Я не прошу любви, и не заставляю вас любить, но забыть вас никто меня не сумеет, и никому это не под силу. Никогда не забыть мне той, кто пьяного отрезвляет, а трезвого – пьянит, от которой, сам не разберешь, в каком находишься состоянии.

Себе, как и вам, как и всем другим, желаю длительного счастья и вечной любви. У вас все будет хорошо; о том, что все у меня отлично, говорит следующий факт: возвращаясь домой, будучи на своей волне, и задумавшись непонятно над чем, более десяти секунд засмотрелся на чернявую, чем-то похожую на вас, девушку, с приятной внешностью, сидевшую в самом конце забитой маршрутки. Я засмотрелся, задумался, и как только транспорт стал набирать оборотов, я, словно очнувшись, лицезрел волшебную улыбку, и легкое покачивание тонкой руки, говорящее одновременно мне «привет» и «прощай». Поэтому, сравнив это знакомство с нашей встречей, признавшись, что она закончилась так же быстро, как и началась, мне не остается ничего другого, как сказав вам ровно три месяца назад: «Привет», вынести с достоинством все жизненные тяготы, и затаив на себя легкую обиду, приглушив сердечную боль, произнести печальное, роковое, но неизбежное: «Прощай».

ГЛАВА ВТОРАЯ

УЛИЦА

Ты – женщина, и этим ты права.

В. Брюсов

Он любил рисовать, абсент и женщин.

Все в нашей жизни – абсолютно все – определяет случай. Совершенно случайно, в далеком детстве, посчастливилось ему увидеть кинокартину Жака Риветта «Очаровательная проказница», шедевр Дега «Абсент», многочисленные рекламные афиши Тулуз-Лотрека, и прочесть одну-единственную книгу Бальзака «Неведомый шедевр». То, что он рожден для искусства – в этом неоспоримом факте никогда не сомневался, но для чего именно – для этого понадобилось время. Пытался писать на различные темы, придумывать различные аранжировки популярных песен, но, как говорится – рожденный рисовать сочинять не может. Ничего так легко и беззаботно не давалось, как найти правильный угол, подобрать нужные краски, и верно изображать, как сердце того просит.

Александр Бельский жил в абсолютной нищете. Съемная квартирка – маленькая, сырая и темная; вечный хаос, как в комнате, так и в голове, и непродаваемые «шедевры», пылившиеся в углу убогой лачуги – все, чем мог он похвастаться. Подобное состояние дел мало его занимало. На все выпады отвечал просто и без запинки: «Время еще не пришло. Все еще будет». Его отличали оптимизм, вера в себя, и надежда на будущее.

Прежде чем рассказать о картинах, можно вкратце упомянуть, чем желал заниматься до того, как осознал, что он – художник.

В совсем юном возрасте, в одной забавной и небольшой книжечке для детей прочел интересный и занимательный факт. Артуро Тосканини – прославленный итальянский дирижер – исполняя на сцене последнюю оперу великого сына Италии – Пуччини, остановился во время премьеры как раз на том месте, где композитора за работой застала сама смерть. Существуют различные окончания – сделанные как учениками, так и дилетантами – но дирижер специально не захотел исполнять то, что не было написано рукой его одного из лучших именитых друзей. Этот занимательный факт до того потряс болезненное представление Александра Бельского о мужской дружбе, что редко кого подпускал к себе настолько близко, чтобы можно было в любом месте увлекательной беседы, не касаясь ничего важного, или наоборот – говоря исключительно в серьезном тоне – сказать ласковое, строгое и острое слово: «друг». У него их было немного, и он это сам прекрасно понимал. Факт из жизни Тосканини и Пуччини долго не мог освободиться из головы и сердца впечатлительного юнца, и потому решил стать либо дирижером, либо композитором.

«Махать» палочкой показалось утомительным и бесполезным занятием – «разве музыканты сами не знают, что да как играть? если они настолько бездарны, зачем же их тогда берут?» – и данный вопрос отпал сам по себе; реализоваться композитором не хватило выдержки, таланта и знаний. Сколько существует нот, куда и как писать, какие есть ключи, гармония, контрапункт, квинты, октавы, кантилены – что это такое, Александр не скажет и сейчас, спустя годы и многие лета.

Не желая ничего слушать о других композиторах и музыкантах, пребывая в плену маленькой, детской книжонки, лучшим дирижером в истории музыки остается для него исключительно Артуро Тосканини, а великим композитором – после Моцарта (тут уже Александр смог прямо, трезво и без вранья поглядеть на вещи), не оспаривая авторитета Верди, считал только Пуччини, его одного, и никого, кроме него.