Чтение онлайн

– Какая умная и сообразительная у меня натурщица. Почему тогда периодически возникают проблемы взгляда? В такие минуты мне очень трудно рисовать.

– Все дело в свете, – пыталась отшутиться она.

– Я так не думаю, – резко проронил Бельский.

– Значит, ни о том, наверно, думаю! – выдвинула гипотезу натурщица, желавшая стать известней, чем служанка Вермеера, и сам Бельский вместе взяты.

Они умедлили свой шаг ровно вполовину. Быстрее ступали многовековые дубы и клены на их пути, чем они сами.

– Меня преследует иногда странная мысль. Мы гроша медного не стоим, если, обладая талантом, не можем им воспользоваться. Зачем тогда жить, – человеку гениальному, которому самим богом уготовано стать великим – если он не может оставить след в истории? У меня есть идея…

Девушка испугалась; глаза ее спутника в этот момент светились дьявольским светом, да и лицо, которое должно было казаться человеческим, в свете луны походило на демоническое. Они остановились; он взял ее за руку, быстро и грубо поглаживая большим пальцем тоненькую кисть, хаотично начал делиться творческими идеями.

– Ты очень сообразительная и красивая девушка. Знания редко доводят к хорошему, поэтому зачастую все ошибки ума исправляет красота. Сколько уже написано мной картин, включающих в себе обязательное слово «проказница», изображая твой удивительный профиль? Неисчислимое число, – ответил сам на свой вопрос. – И что? Никакого успеха. Что ты неизвестная, что я в той же тени. А почему? Я писал их с умом, наслаждаясь твоим разумом, но надо другое… Это неправильно; в корне неправильно; это, по большому счету, глупо. Я все осознал, я все понял. В технике менять ничего не надо; нужно менять себя, свое мироощущение. Как все было до этого времени: с меня идея, ракурс, с тебя недельная выдержка, картина готова, ты разворачивалась, уходила, и со своим «шедевром», не приносящим тебе ни прибыли, ни славы мне, я оставался один. Все хорошо; все просто прекрасно, но не было одного, не хватало самого главного, того, без чего не может существовать все самое лучшее и прекрасное, связанное не только с живописью, но со всем существующим на свете. Это любовь.

Девушка сознательно отпрыгнула от дьявола-пророка на несколько метров.

– Что вы предлагаете? – испуганно обратилась к нему, догадываясь о намеках. Сейчас она ничего такого не хотела. Было поздно, была ночь, очень холодно. Бельский ее только пугал своими разговорами о живописи.

– Нам надо полюбить друг друга! – без стеснения и робости отвечал пламенно художник, верящий в свою звезду, который в глубине души называл себя «великим». – Ты меня понимаешь? Нам нужно переспать.

Только теперь осознал он, что, как и кому, он это сказал, но уже было поздно. Осталось только ждать, и реакция со стороны беззащитной и молодой натурщицы, «прислуживающей» у настоящего монстра (как она только сейчас поняла) не заставила себя долго ждать.

– Как ты мог такое придумать, произнести и предложить? Ты не такой, как все, думала я, теперь, мне стало ясно – я ошибалась. Может в натурщицы взял не ради картин, а ради полового, извращенного животного инстинкта? Что молчишь? Что, права? Ну, скажи, хоть что-то, только… не молчи… прошу тебя.

Кажется, она сдалась. Та, что секундой назад отстаивала свое достоинство и свою женственность, сейчас была готова, во имя славы и всеобщего признания, пожертвовать самым девичьим и дорогим, что имелось на ту пору. Александр никак не мог отреагировать, но это сделать пришлось.

– Нам надо полюбить не искусство, не кисточки и краски, ни натурщицу и художника, но людей; людей в нас самих; наши чувства и эмоции, тогда они полюбят нас, и только тогда у нас все выйдет.

Девушка с трудом переступила через себя; то ли Александр был не настолько убедительным, то ли ей было все это не по себе – неизвестно, но сказала она следующее:

– Невозможно в одном месте оставаться святым, а в другом быть настоящим дьяволом. Надо…

– Всегда оставаться человеком, – сказал он. – Это девиз не только живописи. Так устроен мир.

– Но не населения, – пребывая в бреду от услышанного, вымолвила натурщица.

– Как только кисточка зарисует последний пробел, картина забывает о красках. Она принадлежит не им, не творцу, но человечеству. И так со всеми и во всем.

– Что ты хочешь этим сказать?

Ничего не поняла юная натурщица, но Александр не стремился ей ничего объяснять, и, тем более – быть понят. Вместо объяснения, он сделал шаг назад. Он начал сызнова; с самого начала.

– Я согласен: женщина создана не для любви, но для вдохновения. Сколько раз я тебя любил глазами…

– Подбирай, пожалуйста, слова, – огорчилась модель.

– Нет, – исправился художник, – в хорошем смысле этого слова. Но этого, явно, мало, совсем недостаточно. Нам нужна страсть, нам нужна любовь, дабы увековечить наши имена в истории современной живописи.

– Ничего пошлей и глупого мне слышать никогда не приходилось. Чтобы получилась картина, чтобы ее оценили, художник и натурщица должны переспать? В своем ли уме?

– Согласен, глупо получается, подобные слова режут слух, но это… правда. Взять, допустим, историю. Сколько различных примеров. Тот же…

– Дальше я сама. Меня можешь не… Приду через неделю. Когда остынешь, когда соберешься, когда подтянешь не свой язык, а свою технику.

Она подалась прочь; он принялся за ней.

– Извини-извини. Глупость сказал. Извини. Ты права, будем работать больше, будем искать новые возможности. Прошу простить. Я сам не свой. Не понимаю, что на меня нашло.

Он вновь взял ее за руку, принялся поглаживать против маленьких, слегка видимых черных волосиков тоненькую холодную конечность. Она, подавшись на мимолетные ласки, в лицо ему нежно улыбнулась.

– У нас все получится. К любви надо не принуждать, не заставлять любить. Я – молодая и амбициозная девушка, красивая, как же без этого. Ты – молодой, горячий, талантливый. Длинные твои прямые волосы, глаза и руки могут подкупить не одну девушку.

– Я бегаю не за девушками, – сказал он. – Мне нужны натурщицы.

– Много? – спросила она.

– Только одна.

Он влюбленно поглядел на нее.

– Ты прекрасный, – сказала она. – Ты очень милый.

Почитатель Дега, он чем-то и сам был похож на него. Невысокий смугловатый лоб, на котором виднелось две-три морщинки, небольшой с выемкой нос, пухлые алые губы, маленький, почти детский, кругленький ротик, волевой подбородок, выступающие над верхней губой грубые, но одинокие черные волосики, и нежные, прямые, гладкие темные волосы, прикрывающие нежную кожу щек, спускающие до самого подбородка.

– Разве меня можно не любить?

– Любить можно! И я тебя люблю, – призналась девушка, – но не спать. Любить и спать – две разные вещи.

– Нам надо рисовать. Нам надо…

– Рисовать, – перебила его. – Вот иди, и рисуй. Поработай над деталями. А мне нужно позировать.

Впервые натурщица указывала художнику, что нужно делать, как правильно приняться за работу.

Окончательно убедившись в своем проигрыше, он, осознав, что был этим вечером неправ, и довольно груб, спросил: