Чтение онлайн

Мрачнею, когда остаётся последний лепесток, а это значит, что я снова буду отвечать на вопросы.

— Можешь оторваться по полной, — раздражённо цокнув, бросаю в него стебельком от розы.

— Я и собираюсь это сделать. Что ж, продолжим, — он потирает руки, словно ему в кайф болтать обо мне и моих пристрастиях. А это хреновые пристрастия. — Итак, ты сказала, что охотишься за насильниками и педофилами. И что ты делаешь? Как ты их находишь?

— Просто, — пожимаю плечами и ухмыляюсь. — Я изучила их повадки. Им нравится проявлять власть над своими жертвами. Им нравится их унижать, потому что сексуальное насилие для них — это возможность доказать свою значимость. Это патологическое заболевание, и они не могут остановиться. Насильники и педофилы никогда не останавливаются на одной жертве. Где одна, там и две, а потом хуже. Чем чаще они это делают, тем ближе к убийству, и оно случается. Поэтому всё проще простого, нужно выследить их, зацепить и спровоцировать.

— Выследить? То есть ты сидишь в машине и ждёшь, когда за тобой придут? Или ты… что ты делаешь? Я не совсем понимаю, — хмурится он.

Тяжело вздыхаю и недовольно поджимаю губы. Ну вот, теперь он хочет, чтобы я выложила все свои секреты.

— Зачастую жертва не я. Абсолютно не я. Это другие люди. Я просто знаю, что это случится. У меня есть список, по которому я следую.

— И где ты берёшь этот список?

— Из полицейских отчётов. Я легко могу влезть в любую базу данных. Могу найти любого человека по самому дерьмовому фото и выследить его по городским камерам.

— Фиолетовый. Выходит, что ты открываешь полицейские рапорты по поиску о педофилии или насилии?

— У меня настроен радар на эти заявления. Эти заявления существуют от силы пару часов, порой и того меньше, иногда их, действительно, изучают и пытаются вычислить и поймать насильников, но зачастую просто удаляют. Насилие в любой форме для полиции самое хреновое дело.

— Фиолетовый.

— Они ненавидят иметь с этим дело, да и порой насильниками являются довольно неприятные и состоятельные личности. У каждого отделения полиции есть крыша. То есть те, кто им помогает, и те, кого полиция прикрывает. Везде есть подсадные утки, и они не дают подобному делу дать корни. Полиция начинает работать над делом о насилии, если дело предано огласке, но в восьмидесяти процентах жертвы остаются жертвами, а насильники не получают по заслугам. Поэтому я вытаскиваю подобные дела, нахожу насильников и убиваю, но не быстро. Предпочитаю их мучить, вытаскивать из них признания, которые публикую на том же «Ютубе». Это для меня своего рода терапия. Я кайфую, когда они рыдают передо мной. Но иногда я просто их убиваю, чтобы отплатить им той же монетой. Некоторые из них слишком агрессивные и крупные. Я прекрасно понимаю, что у меня другая весовая категория, и нужно их убить быстро, но люблю растягивать удовольствие.

— Ты словно маньяк, — шепчет Мигель.

— Точно, — усмехаюсь я. — И мне это нравится.

— Но почему? Ты не должна делать этого, Раэлия. Ты…

— О-о-о, давай ты просто заткнёшься, — злобно перебиваю его.

— Фиолетовый. И я веду с тобой диалог, поэтому хочу знать ответ.

— Тогда попробуй в следующий раз. Я ответила на твой вопрос, — отрезаю я.

— Ладно, — глубоко вздохнув, Мигель берёт розу и отрывает лепестки.

Я наблюдаю за ним. Его явно лёгкое настроение испарилось. Я знаю, что последует после этого разговора. Он просто психанёт и обвинит меня в том, что я убийца и психопатка. Я в курсе, и уже привыкла к тому, что люди меня так называют, даже Роко и Дрон. Они вот никого не убивают, если у них нет такого задания. Дрон так, вообще, против убийств, он верит в правосудие, а мы верим в пули и ножи. Дрон гуманный, чем и заразил Роко. Они зачастую действуют против меня и возмущаются моим прогулкам по ночам. Поэтому я вру им, что просто пью и тусуюсь, трахаюсь и делаю другие сумасбродные вещи. Отец, конечно, должен быть в курсе, но я сомневаюсь в этом. Я очень хорошо умею избавляться от трупов и прятать их, или же выставлять всё, как самоубийство. Огромный опыт, который я получила именно благодаря своему папочке. А алкоголь… это уже другая тема.

— Вопрос, — говорит Мигель, показывая лепесток. И я уже знаю, как ему отомстить. Я знаю страхи Мигеля, и отчего он смущается. Я могу разложить его по полочкам, как он раскладывает меня. И точно не упущу свой шанс.

— Почему ты выбираешь таких тупых сучек? Почему они такие скучные и бестолковые?

Мигель весь напрягается, и это очень отчётливо видно. Он сидит напротив меня без рубашки, и все его мышцы стали деревянными. Я точно попала в цель. Он отводит взгляд, а его дыхание становится чаще. На шее выделяется вена, которая тоже быстро пульсирует. Я даже могу сказать точно, что в этот раз он не скажет мне про фиолетовый, потому что сейчас абсолютно согласен со мной. А когда он согласен, то забывает о том, что дрессирует меня.

— С ними безопасно, — отвечает он. — Наверное, я бы так ответил. Я всегда выбирал в женщинах стабильность и отсутствие плохих привычек. Мне с ними было нормально. Никаких драм, проблем и сложностей. Они что-то хотели, я им это давал. Они были рядом со мной.

— То есть ты их покупал? — хмурясь, спрашиваю я.

Это абсолютно непохоже на Мигеля.

— Нет, — улыбается он и отрицательно качает головой. — Нет, конечно. Просто обеспечивал их, потому что я мужчина. Я должен помогать им, а они создавать уют для меня. Так меня научили. Но… хм, даже не знаю, почему я хочу согласиться с твоим выводом, Раэлия, хотя в тот же момент отвергаю его. Покупал ли? Нет. Я не планировал этого. Просто знал, что я должен давать им деньги на их нужды. Знал, что им будет лучше со мной, если я не буду ограничивать их в тратах и желаниях. Мне нравится радовать людей. Я люблю видеть улыбки и слышать благодарности. Минди считает, что это травма. Детская травма. Но моё детство было прекрасным. Меня всегда любили и поддерживали. Не могу точно сказать, когда я изменился. Вероятно, в подростковом возрасте, около одиннадцати или тринадцати лет. Я не помню, но слышу рассказы про то, каким я был, и это так не похоже на меня. Словно они рассказывают о другом Мигеле. И я… о чём был вопрос?

Мигель словно просыпается, часто моргая. Вот о чём он думает. Он запутался в том, кто он есть. Он забыл себя, как и я. Я знаю многое о Мигеле из его досье и согласна с тем, что детство и взрослый период его жизни разительно отличаются. Он был дерзким и любил драться, был популярен в школе, а потом, внезапно стал задротом. Стал тихим, вежливым и услужливым. И он тоже пытается понять, что же с ним случилось. Почему он стал таким идеальным?

— Про твоих бывших, — напоминаю я.

— Да, бывшие. Они были… нормальными, пока я не узнал, что они были всем недовольны. Я же считал, что делал всё правильно. Идеально.

— Ты злишься на них за то, что они рассказали про тебя?

— Нет. Я не злюсь, мне обидно. В большей степени мне обидно, оттого что мои искренность и доброта к ним были пустыми. В ответ я ничего не получил, кроме понимания, что недостаточно хорош для них. Роко мне кое-что рассказал, и я был в шоке. Не думал, что это будет так больно. Я старался, правда. Очень старался быть хорошим парнем для них. Но надеюсь, что сейчас они счастливы.

Лжец. Я не верю, что Мигель реально желает этим сучкам счастья. Не верю, вот хоть прирежьте меня.

Прищуриваюсь, изучая отрешённое лицо Мигеля, и вся эта злость из-за того, что мне казалось, что он откровенно врёт мне, исчезает. Мигель из тех, кто, вообще, не умеет скрывать своих эмоций. У него всё написано на лице. И я вижу боль и печаль в его глазах. Он ещё любит кого-то? Просто вот так страдать внутри, тихо и отчаянно, сжирать себя можно, только если тебе разбили сердце вдребезги. Я знаю, о чём говорю.

— Твоя очередь, — Мигель вкладывает в мою руку розу, и я смотрю на неё. Она так красива, и так сложно рвётся. Не думала, что отрывать лепестки трудно, они не всегда рвутся от основания, а зачастую частями. Как люди. Словно от человека отрываешь по кусочку и остаётся уродливый бутон, который в любом случае умрёт. Так умирают люди от боли, да? Это хреново.

— Мне сегодня пиздец как не везёт, — бубню я.

— Фиолетовый, — улыбается Мигель, забирая у меня уродливую розу. — Зато у нас выходит диалог.

— Ты только от него и тащишься, — фыркаю я. — Вообще, я не понимаю, почему ты так зациклен на том, чтобы узнать больше о моей жизни?

— Потому что мне интересно, и я хочу быть готов ко всему. Но сейчас моя очередь задавать тебе вопрос, — он выгибает бровь, а я закатываю глаза.

— Вперёд.

— Почему ты не можешь остановиться? Ты же можешь.

Чёрт. Хреновый вопрос.

— Не хочу, — честно отвечаю.

Была не была. Я уже и так обосрала наше свидание. Я уничтожила его, сказала ему достаточно дерьма, да и, в принципе, всё это ненастоящее. Это всё фальшь. Мы не вместе. Блять, да ладно! Я и Мигель? Просто хрень собачья. Мы друзья… наверное.

— Ответь более подробно, Раэлия. Почему? Одного «не хочу» мне мало. Так отвечают дети и топают ножкой. Давай говори, — требует он.

— Потому что не хочу. Мне в кайф, ясно? Мне нравится убивать этих ублюдков. И да, Мигель, я их реально убиваю. То есть потрошу их, выбиваю им мозги и часто имею дело с трупами. Да, мне нравится это. И никто, кроме меня, этим не собирается заниматься. Полиции насрать, а жертвы потом заканчивают жизнь самоубийством, потому что общественность — дерьмо. Мой мир честнее твоего. Мы открыто ненавидим друг друга и говорим всё в лицо. Так что я не хочу останавливаться. Конечно, сейчас мне пришлось это сделать из-за отца и его отказа от помощи мне в зачистке. Но я всё равно делаю это. И буду делать. Нравится тебе или нет, я буду это делать, пока не уничтожу всех.