Тысяча И Одна Ночь. Книга 4
Шрифт:
И юноша обернулся к слуге, гневный, и воскликнул: "О седло для осла, этому препятствует длина пути, и я вспотел, когда пришлось по ступенькам вверх идти!" И Хишам вскричал (а гнев его увеличился): "О юноша, ты явился в день, когда пришла твоя пора и одежда от тебя ушла, и жизнь твоя истекла!" - "Клянусь Аллахом, о Хишам, - воскликнул юноша, - если время моё суждено сократить, то срок уже нельзя продлить, и ни малым, ни многим не могут твои речи мне повредить!" - "Или ты достиг такой степени, о сквернейший из арабов, что ты отвечаешь повелителю правоверных на каждое слово словом?" - воскликнул царедворец, и юноша поспешно ответил: "Да поразит тебя наважденье, и да не оставит мученье и заблужденье! Или не слышал ты, что сказал Аллах великий: "В тот день, когда придёт всякая душа, оспаривая, чтобы защитить себя?" И тут Хишам поднялся, сильно разгневанный, и воскликнул: "Эй" палач, ко мне с головой этого юноши! Он много говорит о том, чего никто не вообразит!"
И палач взял юношу, и привёл его на ковёр крови, и обнажил меч над его головой, и сказал: "О повелитель правоверных, это твой раб, сам собою кичащийся и к могиле своей стремящийся. Отрублю ли я ему голову, не ответственный за его кровь?" - "Да", - сказал Хишам. И палач спросил у него позволения второй раз, и Хишам ему позволил. И палач спросил позволения в третий раз, и юноша понял, что, если Хишам на этот раз позволит ему, палач его убьёт. И он засмеялся, так что стали видны его клыки, и Хишам разгневался ещё больше и воскликнул: "О юноша, я думаю, ты помешанный! Не видишь ты разве, что расстаёшься с земной жизнью? Как же ты смеёшься, вдеваясь над собой?"
"О повелитель правоверных, - ответил юноша, - если Жизни моей суждено продлиться, то ни малое, ни многое те может мне повредить! Но мне пришли на память стихи, - выслушай их, - убить меня ты успеешь".
– "Подами и будь краток!" - воскликнул Хишам.
И юноша произнёс такие стихи:
"Говорили мне, что однажды сокол вцепился вдруг В воробья в пустыне, что пригнан был судьбою" И промолвил тут воробей в когтях того сокола И он, в него вцепившись, уносился: "Тебе подобный сыт не будет от меня, А коль съешь меня, то поистине ведь мал я". Улыбнулся сокол, в самом себе уверенный, Из кичливости, и спаслась тогда пичужка".И Хишам улыбнулся и воскликнул: "Клянусь моим родством с посланником Аллаха - да благословит его Аллах и да приветствует!
– если бы он произнёс эти слова в первую же минуту и потребовал чего-нибудь, что меньше халифата, я бы, право, дал это ему! Эй, слуга, набей ему рот драгоценностями и дай ему хорошую награду!"
И слуга дал кочевнику великолепный подарок, и кочевник ушёл своей дорогой.
Рассказ об Ибрахиме ибн аль-Махди (ночи 273-276)
К числу хороших рассказов относится и такой: Ибрахим ибн аль-Махди, брат Харуна ар-Рашида, когда власть в халифате перешла к аль-Мамуну, сыну Харуна ар-Рашида, не присягнул ему, но отправился в ар-Рей и объявил халифом самого себя. И он провёл так один год и одиннадцать месяцев и двенадцать дней, и сын его брата, аль-Мамун, ожидал, что он вернётся к повиновению и присоединится к другим на пути общины, пока не отчаялся в его возвращении. И тогда аль-Мамун выехал с конными и пешими и вступил в ар-Рей, ища Ибрахима. И когда дошла до Ибрахима весть об этом, ему оставалось только прийти в Багдад и спрятаться, боясь за свою кровь. И аль-Мамун назначил тому, кто укажет, где Ибрахим, сто тысяч динаров.
"И когда я услышал об этой награде, - говорил Ибрахим, - я испугался за себя..."
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
Когда же настала двести семьдесят четвёртая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Ибрахим говорил: "И когда я услышал об этой награде, я испугался за себя и впал в замешательство. И я вышел из своего дома в полуденное время, изменив обличье, и не знал, куда мне направиться, и вошёл на улицу, не имевшую выхода, и воскликнул: "Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! Я подверг тебя гибели! Если я вернусь по своим следам, меня заподозрят, так как у меня вид переодетого". И я увидел в конце улицы чёрного раба, который стоял у ворот своего дома, и подошёл к нему и спросил: "Есть у тебя место, где бы я мог укрыться на час?" - "Да", - ответил он и открыл ворота. И я вошёл в чистый дом, где были циновки и подушки из кожи, а раб, приведя меня туда, запер за мною дверь и ушёл. И я заподозрил, что он услышал о награде за меня и подумал: "Он пошёл, чтобы на меня указать!" И я стал кипеть, как вода в котле на огне, и раздумывал о своём деле, как вдруг вошёл негр, а с ним носильщик, у которого было все, что нужно: хлеб, мясо, и новые котлы, и принадлежности к ним, и новая кружка, и новые кувшины. И раб снял ношу с носильщика и затем, обратившись ко мне, сказал: "Да будет моя душа за тебя выкупом! Я отворяю кровь, и я знаю, что ты не побрезгуешь мною из-за того, что я делаю для пропитания. Вот тебе эти вещи, на которые не упадала ничья рука. Поступай как тебе вздумается".
А я нуждался в пище, - говорил Ибрахим, - и сварил себе еду и не помню, чтобы я ел что-нибудь подобное этому. А когда я удовлетворил своё желание, негр сказал мне: "О господин, да сделает меня Аллах за тебя выкупом! Не хочешь ли вина, оно приятно душе и прогоняет заботу".
– "Это мне не противно!" - ответил я, желая подружиться с кровопускателем. И негр принёс новые стеклянные сосуды, которых не касалась рука, и надушённый кувшин, и сказал: "Процеди себе сам, как ты любишь!"
И я процедил вино наилучшим образом, и негр принёс мне новый кубок, и плоды, и цветы в новых глиняных сосудах, а затем он сказал: "Позволишь ли мне сесть в сторонке и выпить одному вина, радуясь тебе и за тебя".
– "Сделай так", - сказал я и выпил, и негр тоже выпил, и я почувствовал, что вино зашевелилось в нас. И кровопускатель сходил в чуланчик и вынес лютню, украшенную металлическими полосками, и сказал мне: "О господин, мой сан не таков, чтобы я просил тебя петь, но на твоём великом благородстве лежит долг передо мною, и если ты сочтёшь возможным почтить твоего раба, то тебе присущи высокие решения".
И я спросил его, не думая, что он меня знает: "А откуда ты взял, что я хорошо пою?" И негр ответил: "Да будет слава Аллаху? Этим наш владыка слишком известен! Ты мой господин Ибрахим ибн аль-Махди, наш вчерашний халиф, за которого аль-Мамун назначил сто тысяч динаров, но от меня ты в безопасности".
И когда негр сказал это, - говорил Ибрахим, - он сделался велик в моих глазах, и я утвердился в предположении о его благородстве и согласился удовлетворить его желание.
И, взяв лютню, я настроил её и стал петь, и мне пришла на ум мысль о разлуке с моим сыном и семьёй, и я заговорил:
"И надеюсь я, что кто Юсуфу его близких дал И в тюрьме его, где он пленным был, возвысил, Ответит нам, и снова вместе нас всех сведёт Аллах, господь миров, могуч и властен".И негром овладел чрезвычайный восторг, и жизнь показалась ему очень приятной (а говорят, что когда соседи Ибрахима слышали, как он говорит: "Эй, мальчик, седлай мула!" - их охватывал восторг). И когда душе негра стало приятно и его охватило веселье, он воскликнул: "О господин, разрешишь ли ты мне высказать то, что пришло мне на ум, хотя я и не из людей этого ремесла?" И я отвечал ему: "Сделай так, это следствие твоего великого вежества и благородства".
И он взял лютню и запел:
"Любимым я сетовал на то, как продлилась ночь; Сказали они: "О как для нас коротка та ночь!" И все потому, что сон глаза покрывает им Так скоро, а нам очей всю ночь не закроет сон, Когда наступает ночь-мученье для любящих, - Нам грустно; им радостно, когда наступает ночь. И если бы им пришлось терпеть, что стерпели мы, На ложе, поистине, им было бы так, как нам".И я воскликнул: "Ты отличился совершённым отличием, мой сердечный друг, и прогнал от меня боль печали. Прибавь же ещё таких безделок!"
И негр произнёс такие стихи:
"Когда не грязнит упрёк честь мужа, увидишь ты, Что всякий прекрасен плащ, какой он наденет, Она нас корит за то, что мало число таких, Но я отвечаю ей: "Достойных немного!" Не плохо, что мало нас, - сосед наш высок душой, Тогда как у большинства соседи столь низки. Мы люди, которым бой постыдным не кажется, Когда биться вздумают Салуль или Амир. Желание умереть к нам срок приближает наш, Они же не любят смерть, и сроки их долги. Мы можем словам людей не верить, коль захотим, Но верят словам они, когда говорим мы".