Чтение онлайн

В тот день в Махада-ла-Реал родители за обедом хранили молчание. Их младшие дети — Себастьян и Анита — пытались, как могли, оживить разговор, не упоминая Фройлана. Под вечер Ремедиос в сопровождении мужа заняла фамильную скамью в приходской церкви. Закончив молитву, все встали и запели гимн пресвятой деве.

"Я не могу уехать. Людям нравится видеть нас здесь, молящимися вместе с ними. На нашей скамье. Если бы мы не приходили сюда, возможно, многие тоже не пришли бы. Ну что за сын, пресвятая матерь божья... Мне не по душе эта свадьба. Здесь, в Севилье, предостаточно хорошеньких девушек! Взять, к примеру, хотя бы дочь Анхелиты... Так нет же. Все норовят сделать по-своему. Нельзя их отпускать отсюда ни под каким видом. Конечно, они должны вступать в брак, но разве заставишь жить в глуши девушку, которая привыкла жить в Мадриде и разъезжать по заграницам. Правда, она занимает в обществе завидное положение. Живет под присмотром матери... С этой стороны вроде бы все в порядке. Но отец... От него можно ждать любой неожиданности".

Вокруг головы пресвятой девы сверкал маленький нимб. "Как я уеду? А Анита? А Себас?

Хорошенький пример подает им старший брат! Дочь Анхелиты так бы ему подошла. Ее мать — моя подруга с юных лет, еще в девичестве".

Себастьян и Анита молили бога, чтобы Фройлан женился. Агата была для них новым человеком. Сулила им новых друзей, подруг. .

Они никому не говорили, что у Фройлана в ящике ночного столика хранилась фотография Агаты в купальнике. Анита позвала Себаса и показала ему ее, а мальчик отпрянул назад, словно ему в лицо полыхнул огонь.

— Это его дело. Вдруг он войдет. .

Но Анита продолжала разглядывать фотографию, и Себас снова заглянул через ее плечо, чтобы рассмотреть Агату получше.

— Она очень красивая, верно?

Себас не ответил. Ему было совестно смотреть на невесту своего брата, любоваться тем, что принадлежало не ему. И он разглядывал ее украдкой.

На другой фотографии Агата, стоя за спиной Фройлана, обнимала его за шею и улыбалась молодой, победоносной, вызывающей улыбкой. Анита сказала:

— Пусть уж лучше поженятся.

Они осторожно убрали фотографии в ящик и тихонько закрыли его так, чтобы он не скрипнул.

И вот теперь Фройлан по дороге от почты к дому думал о своих родителях. В нем поднималась гордость от сознания, что у него именно такие родители, какие они есть. Его мать была просто матерью. Никто не мог бы сказать: "Они как брат и сестра". Его матери, разумеется, это не понравилось бы. Ее гладко зачесанные спереди волосы, собранные на затылке в тугой пучок, уже начали седеть. Она никогда не подкрашивалась и, если хотела хорошо выглядеть, обильно пудрилась рисовой пудрой и легким движением, немножко растянув губы, подмазывала их помадой натурального цвета. Глаза у нее были кроткими, девственно чистыми, материнскими.

Она всегда сидела на высоких стульях, потому что сильно затягивала себя корсетом, и грудь ее выпирала. Если она надевала платье с высоким стоячим воротничком, то вместо корсета пользовалась белоснежным бюстгальтером... Фройлан почувствовал детское наслаждение при воспоминании о матери. И вдруг ясно осознал, что иметь такую мать, как у него, значило прийти к жизни с жезлом в руках и с крыльями за спиной...

Кроткий отец, возвращаясь из своих владений домой, усаживался подле жены у горящего камина. Он всегда сопровождал ее на все праздничные богослужения и ездил с ней в Севилью, чтобы нанести визиты бесчисленному множеству знакомых. Только иногда вырывался на часок-другой в казино. "Мне нравится, сын, что у тебя столько хороших друзей..."

Иногда во время престольного праздника в Махада-ла-Реал он нес носилки со статуей Христа — покровителя их селений. Деревенские ребятишки смотрели, как несли носилки, засунув палец в рот или ковыряя им в носу. "Сеньоры..."

Зрелище это поражало своей красотой: балдахин удалялся по сухой пыльной дороге, по обеим сторонам которой росли низкорослые, разлапистые оливковые деревья — богатство тех мест. Господь бог всегда любил оливковые деревья: он молился среди них, у него на лбу выступил кровавый пот. И люди славили бога, который породил на их земле оливковые деревья. Солнце искрилось в золотых нитях, которыми монашенки украсили края балдахина, и на позолоченных носилках.

Сельские жители обнажали головы, преклоняли колени, когда мимо них проносили всевышнего. Балдахин отбрасывал тень на священника — благостную тень в тех золотистых лучах, которыми искрились бриллианты изнутри дарохранительницы. (Мама дарила бриллианты всякий раз, когда у нее рождался ребенок.) И рядом с оливковыми деревьями, пыльной выжженной тропой, плюмажами участников процессии, сверкающим золотом простота Пана — удивительное воздействие! — казалась более величественной, более трепетной.

Фройлан много раз сопровождал процессию, будучи мальчиком и юношей... Свеча нагревалась в руке. Всевышнего сопровождали одни мужчины. Женщины стояли на коленях по краям дороги, а придя в усадьбу, сооружали в просторном патио алтарь под балдахином, пока всевышний отдыхал какой-то миг в доме. И его мать готова была первой из сельских женщин преклонить колени и дать приют всего на несколько минут Тому, в кого беззаветно верила, кому скромно служила, потому что научилась этому с самого рождения, как научилась говорить, улыбаться.

Фройлан видел материнские глаза, обращенные к нему: "Когда-нибудь ты займешь мое место". Но вряд ли он смог бы когда-нибудь поселиться с Агатой в Махада-ла-Реал, идти вместе с процессией по утрамбованной дороге и нести носилки. Разве что его младший брат Себас.

(Себастьян собирается жениться на дочери Анхелиты. В свое время мама, очевидно, прочила ее в жены мне.)

Папа хотел произвести раздел имущества. Он никогда не говорил об этом с ним, но понял, что отец принял окончательное решение оставить имение младшему сыну. Мама не одобряла такого нарушения правовых норм.

"Да, мама с Агатой никогда не поймут друг друга. Они всегда будут сохранять между собой дистанцию, потому что обе любят меня. Их связывает любовь ко мне, но между ними нет общих точек соприкосновения. Их специально не создашь. В душе каждая из них защищается. Мама, наверное, думает, что если мне нравится Агата и я ее люблю, то это направлено против нее. И Агата рассуждает точно так же..."

Фройлан улыбнулся. Агата была его благом. Его настоящим сокровищем.

"А девочки... Девочки будут жить".

Он подумал о Вентуре, о дедушке, который только что умер, так и не увидев внучек.

Бедняга! Они могли бы подружиться. Что-то подсказывало ему, что Вентура и он могли бы поладить между собой.

Теперь уже поздно.

И вот Агата собралась пойти туда. Делая над собой усилие. Он это знал. Но на сей раз, может быть первый и последний, не намеревался избавлять ее от страданий, отступать, ибо не хотел, чтобы Агата переживала потом еще и от того, что не пришла проститься с телом покойного, а это уже само по себе значило бы молча простить и признать его отцовство.