У нас была Великая Эпоха
Шрифт:
После работы они жили в Феодосии дружно и весело, как обычные отдыхающие на юге. По выходным на своем автобусе ездили по берегу Крыма, чаще всего в Новый свет – бывшую царскую дачу. На обратном пути обязательные шашлыки с «сухарем» (сухим вином) в Коктебеле и песни в автобусе. [11] С Инной Соловьевой он подружился еще на совещаниях в институте. Как обычно, в технические разговоры частенько вклиниваются иронические замечания, подшучивание, подкалывания, отвлечения на посторонние темы. У Соловьевой острый, язвительный язык, он подхватил игру в пикировку, к обоюдному удовольствию. Нападки личного характера исключались, соревновались на быстрый поиск ответа остроумного, но безобидного. Это было интересно и удивительно: он не встречал раньше такого в женщине, красивой и умной.
11
В молодежной компании Колесов пристрастился к современному фольклору. Самой любимой стала вот такая песенка:
Придет война, и нас на запад В вагонах грязных повезут. И после первой атомной атаки На поле труп мой обжаренный найдут. Все старички с команды погребальной За ноги стащат меня в кювет. Он жил собачьей жизнию безрадостной, Эх развесе-о-оленький студент. Холодный ветер обмоет мои кости И снегом белым занесет, Он не придет, не ждите его в гости Погиб студент, но песнь его живет. О нас никто жалеть не станет, Никто слез горький не прольет, И только раннею весною Сквозь щелку в черепе травинка прорастет.Поет это всю жизнь на вечеринках и очень удивляется, когда пожилые женщины начинают плакать.
В Феодосию он стоял у вокзала, когда вдруг кто-то сзади закрыл глаза, обернулся – Соловьева смеется. В командировочной компании она была заводилой веселого отдыха – на выездах по знаменитым курортным местам с купаньем, песнями и шашлыками, на ежевечерних посиделках в открытом ресторане с видом на море, музыкой, танцами, «сухарем». И он тоже веселился вместе со всеми – на выездах, а вот в ресторанах не задержался. Во-первых, показалось скучновато, а во-вторых, (и это самое главное) — дороговато. Хоть и понемногу, но каждый день. А он не поступался принципом «всё для семьи». Дома жена с малым дитем, здесь нужно укладываться в командировочную норму. «Скучный я человек». Удовлетворялся прогулками по набережной.
Около Соловьевой постоянно находился ее оруженосец, приятель еще по прежним командировкам, инженер из смежной фирмы, который весело расспрашивал окружающих:
— Слушай, а как у тебя с деньгами, я все время в прогаре, где денег достать?
Обаяние Соловьевой испытал и молодой капитан Казанцев. Очевидно, сын писателя-фантаста был романтиком, после очередного веселья в компании с Соловьевой он выдохнул:
— Настроение такое – хочется слушать рондо-каприччиозо.
Колесов тоже любит это рондо – сладкое томление, переходящее в оргастическое торжество.
Он отдалялся от Соловьевой, их общение практически прекратилось после инцидента со спиртом. Его помощник по хозвопросам спросил:
— Ко мне обратилась Соловьева, просит дать спирт на ее день рождения.
— Тогда всем давать придется, спиртзавод откроем.
Она обратилась к Гусеву, тот попросил помощника дать. Обошлись без Колесова, в том числе и на дне рождения.
Не романтики, равнодушные к Сен-Сансу, рассуждали просто. Его приятель так говорил о Соловьевой:
— Она очень спокойно относится к сексу – как к естественному удовольствию, без всяких обязательств. Юра ее трахал, он сам мне говорил.
И добавил немножко квасной идеологии:
— Если ты положил глаз на красивую еврейку и трахаешь ее, ты должен думать, что трахаешь врага народа.
Понятное дело, в мужских разговорах не употребляются слова секс и трахал.
«А что? — думал он, — может, она просто помогает мужчинам? Как Толя Лаухин женщинам. Равноправие, эмансипация. Вот только если посмотреть шире – человек живет ради наслаждения, причем не только в сексе, а во всем – ради праздника. Это хорошо или плохо? Да и что я знаю о ней? Трёп мужиков?»
Соловьева как-то сказала о своем муже:
— Ах, каким он был раньше!
Впоследствии она вышла замуж за другого и родила двойню.
Люди любили весело проводить время, что и подтвердилось двумя утопленниками. Один – упомянутый оруженосец Инны. Второй – ведущий разработчик радиоголовки. Судя по слухам, подтверждалось известное: «Веселие на Руси питие есть».
Камаевский, заместитель главного конструктора, приехал на следующий этап испытаний. Лет сорока, большой, с лицом монгольского владыки, он – одержимый человек. Над его страстью к системе управления ракетой «Аметист» любовно посмеивались. «Аметист» был его излюбленной и практически единственной темой для разговоров.
Раньше он занимался аппаратурой контроля и другими более простыми вещами, естественно, большой и значимый проект «Аметист» вдохновлял его, он дорожил своим положением в нем. Не будучи специалистом в главных элементах системы – автопилоте и радиоголовке, он не занимался техническим согласованием комплекса. Этим занимались ведущие специалисты, в том числе в последнее время и Колесов.
Работалось с ним хорошо, он не мешал. Зато он взял на себя деловые контакты со всеми смежниками – так называемую политику. Каждый смежник, участник общего проекта, старается хорошо и быстро сделать свою часть работы, но при малейшей нестыковке кивает на соседа – у меня, мол, все в порядке, ищите у других. Далее междоусобица переносится на уровень руководителей предприятий и министерств.
Самый серьезный смежник – ракетчик Патрушев, представитель Челомея.
Между ним и Камаевским сложились воистину деловые отношения. Результатом их длительных прогулок были договоренности: кто кого за что ругает, какие наветы доносит до руководства. Так, чтобы, с одной стороны, чувствовалась активная деятельность, признавались очевидные ошибки и объективные трудности, но, с другой стороны, ситуация не доводилась бы до крайней черты, до признания смежника полным банкротом.
У Камаевского внутри любимой темы «Аметист» главной идеей была комплексная стыковка системы. Он так горячо и страстно отстаивал эту идею, как будто боролся с какими-то неведомыми противниками. Колесову идея казалась вполне естественной: очевидно, что прежде чем выходить на реальные испытания в море, систему нужно отрабатывать здесь, на земле: в институте, на опытном заводе, на ракетном заводе.
Со временем он стал задумываться. Делали всё по идее, а на каждом этапе появлялись новые загадки: сбои и ошибки. Понял: хорошая идея нереализуема на практике. На каждом этапе вместо реальных устройств использовались их имитаторы, призраки реальных приборов. Хорошая идея повисала в воздухе.
Камаевский, искренний энтузиаст, о деталях не задумывался. Колесов с удивлением обнаружил в нем, в заместителе главного конструктора, весьма поверхностное представление о системе и даже отсутствие интереса к ее совершенствованию. [12] Вызывало уважение его чувство здравого смысла. Когда в институте обсуждали организационную структуру – предлагалось объединить специалистов по двум большим темам «Антей» и «Аметист» – он, начитавшись ученых книг, спросил Камаевского:
12
Настырная идея Камаевского на практике не срабатывала. На каждом этапе вместо реальных устройств использовались их имитаторы, призраки реальных приборов. Так, в институте и на опытном заводе в стыковке участвовали имитаторы приборов ракетчиков и корабелов.
Во все реальные устройства постоянно вносятся изменения. А имитаторы остаются старыми. Разработчики системы управления не имеют ни права, ни возможностей влезать в имитаторы смежников. Поэтому на комплексной стыковке в институте только половина приборов соответствует реальным, соответственно, комплексная стыковка выполняется только на пятьдесят процентов. Далее на ракетном заводе реальной становилась вся ракетная аппаратура, но процент повышался только до семидесяти, потому что вместо пусковых и корабельных устройств тоже стоят имитаторы. И только на подводной лодке функционирует полностью весь реальный комплекс, здесь и выявляются последние нестыковки.
Начальник их лаборатории Михеев взахлеб рассказывал анекдот: «Враги украли документацию на наше новейшее оружие и воспроизвели его в аппаратуре. А она не работает. Повозились враги и сдались, добрались до главного конструктора, спрашивают, в чем, мол, дело, у вас работает, у нас нет. «Так вы же не захватили извещения на изменения», — пояснил тот».
Одержимость идеей – технической, научной, экономической и вообще любой – явление интересное, неоднозначное – сложная смесь и бескорыстия и корысти. Грань трудно определить – когда человек на искреннем увлечении идеей создает новые устройства, системы, теории или когда он превращает идею в средство собственного продвижения (карьеры), подавления и уничижения других. Конечно, в Камаевском преобладало бескорыстие, однако нежелание и неумение влезать в существо дела тоже были.
Еще один пример одержимости – Хлыпало, заведующий соседней лабораторией, которая занималась созданием совмещенной головки самонаведения – радиолокационной и тепловой, в отличие от существовавших раздельно чисто радио и чисто тепловой головок. В этом совмещении была изюминка идеи, свой технический конек. Хлыпало – доктор технических наук (защитился в 34 года), молодой, высокий, красивый, интеллигентный – вызывал уважение своей твердой увлеченностью новым словом в науке и технике. Его лаборатории была чисто исследовательской, всегда обеспечена финансированием, свободна от конфликтных контактов с заказчиками и заводами. Сам он – ведущий ученый института, ученый секретарь ученого совета, научное лицо института во внешнем мире. Так его и воспринимал Колесов, если бы не оброненное вскользь замечание серьезного специалиста: «Совмещенная головка просто не нужна, на ракете можно установить две головки, при этом снимаются все те технические трудности совмещения двух разнородных антенн на одной конструкции, с которыми (с трудностями) так героически борется Хлыпало».
К тому времени Колесов уже мог мгновенно оценить простую правду этого специалиста, подтвержденную позднее американской практикой. Но такой подход – две раздельные головки – слишком прост, не годится для притязаний на ведущее место в науке…
По всем данным, Хлыпало должен был стать академиком. Однако он рано скончался, в 50 лет.
— Кто прав – сторонники предметной или функциональной структуры.
— Прав тот, кто сильнее, — отрезал он.
Колесов слегка обиделся: обратился к нему с научным вопросом, а он…
Однако ответ запомнился. Действительно, наука наукой, а любая суматоха, запутанная проблема, используется в борьбе за власть в личных целях. [13]
Камаевский беспартийный. Как-то Колесов обратился к нему:
— Анатолий Матвеевич, это правда, что в парткоме готовят разгромное постановление по «Аметисту»?
13
Бурные обсуждения организационной структуры – любимое за-нятие научных работников на судьбоносных поворотах. Каждый начальник мечтает построить такую систему управления, которая работала бы сама по себе, без всяких усилий и трудов с его стороны. Поскольку ожидания подобного рода не оправдываются, увлекательный процесс становится бесконечным полем борьбы его участников за собственное положение, за выживание и продвижение.
Главный инженер института «герр профессор» инициировал дискуссию по переводу организационной структуры с предметной на функциональную. Действительно, казалось более разумным использовать специалистов, занятых сходными проблемами на разных темах. Предполагалось объединить однородных специалистов по двум большим темам «Антей» и «Аметист».
Колесов увлекся дискуссией, ознакомился с научной литературой, склонялся к функциональной. Ответ Камаевского немного остудил его. Впоследствии понял, что слишком сложна проблема, слишком много неясного в оценке вариантов, слишком сильны личные интересы. А коль скоро так, то и решает не логика доказательств, а реальная сила власти.
Вечная проблема – неопределенность (энтропия).
Менять структуру пока не стали. Точнее, не успели – власть в стране поменялась.
— А где был партком, — вдруг резко возбудился он, — когда нам отказали изготавливать экспериментальные образцы на опытном заводе? И мы их делали на коленях.
Здесь, в Феодосии Колесов настойчиво просил отпустить его, но Камаевский не соглашался. «Держит только для подстраховки, — раздражался Колесов, — тут кругом курортные бабы похоть разжигают, а жена дома». И опять сорвался. Расписался в журнале убытия неразборчивой подписью вместо Камаевского и уехал. Камаевский слегка пошумел, но серьезных последствий не было.