У нас была Великая Эпоха
Шрифт:
— Я отдал институт с директором, а мне его вернули с секретарем парткома.
Назначил нового директора – Павлова. Он опытный специалист, главный конструктор проектов, свой человек в институтской среде. Ветеран войны, полноги на протезе. Характер жесткий и решительный. Одно время был секретарем парткома, что устроило также и обком партии.
Герр профессор был обвинен в волюнтаризме и вернулся в свой вуз. Михеев остался на своем месте Зайцев, начальник отдела, был назначен главным конструктором системы «Аметист». Так решил Павлов. Назначение казалось странным – год до пенсии, сидел себе без дела, дело шло без него: заместитель, начальники лабораторий работали самостоятельно. В институте его уважали – много и успешно поработал раньше. Позднее, на его 60-летие хотели сделать приятное – на стенде поместили его фотографии разных лет, смолоду до сих пор. Волевое, почти каменное лицо постепенно преображалось в благостный, апостольский лик. «Страшная картина», — произнес кто-то из стоящих у стенда.
У Зайцева было чему поучиться и, главное, требованию простоты.
— Не усложняйте, делайте проще, — наставлял он. Не принимал сложных и путаных объяснений и не отставал до получения ясного ответа по нестыковкам и сбоям. После падений ракеты на старте он вызывал всех разработчиков, даже не имеющих прямого отношения к теме, и настойчиво допрашивал их, не стесняясь задавать «глупые» вопросы.
Колесов с удовлетворением воспринял такой подход. Упрощение комплексной отладки на заводе было в том же русле. «Работа – это просто, сложна наука, теория, а работа – всегда просто», — говорил коллега по работе. Другой, человек с большим жизненным опытом, обобщал: «Совершенство есть не то, к чему нельзя ничего добавить, а то, от чего ничего нельзя отнять».
С Зайцевым ему довелось поработать в Москве, в Химках, на самолетостроительном заводе имени Лавочкина. Завод прославился своими самолетами во время войны. Теперь здесь делали ракеты, устанавливали на них автопилот и радиоголовку, проверяли и отправляли в Феодосию на испытания.
Колесов возглавил институтскую бригаду из 10–15 человек. Работа всё та же – игра до победного конца. Но на чужом поле прибавилось кутерьмы. Пришлось осваивать «политику».
Большой человек – Эйдис, заместитель генерального конструктора Челомея, к которому он ходил подписывать документы, спросил:
— Ну как там ваша система?
— Отлаживается, — ответил осторожно.
— Ну да, как то г…. — высохло, но еще пахнет.
Участники совместной работы соревновались, кто кого больше обольет грязью. Обычно участники разборок пользуются криком как рабочим инструментом, отставляемым в сторону в нерабочей обстановке. Проводивший совещания главный инженер завода сам не кричал, зато издевался над ленинградцами и лично над Колесовым с явно садистским удовольствием. Накалял обстановку звонками, письмами, телеграммами – в институт, в министерство.
Колесов тогда еще был старшим инженером, поэтому в Москву направили Зайцева: снимать напряжение. На совещаниях он напористо отметал обвинения, выдвигал встречные, а среди горячих споров мог, наклонившись к Колесову, вдруг спросить:
— Слушай, а где ты такие ботинки купил?
Сборку ракет делали в основном по ночам, днем шла отладка. Как-то Колесов остался на ночную смену – понять задержки по сборке. Подозрение подтвердилось – ночью рабочие, оставшись без погонялы, просто не работали. Кое-что и нехотя они сделали по его просьбе. Наутро на совещании он бесстрастно рассказал об этом, главный инженер попенял своим, а его поставил в пример.
В совещаниях участвовал ведущий конструктор Бабакин, в споры не вступавший и односложно отвечавший на вопросы по своей части – конструкции ракеты «Аметист». Это был будущий генеральный конструктор лунной программы.
В одном цехе с ленинградцами отлаживали свою систему люди Королева.
Временами Зайцева подменял Михеев с той же задачей – демпфировать вопросы (это его слоган). Его неиссякаемая энергия однажды спасла Колесова от большой неприятности. Он поехал в отпуск в Полтаву прямо из Москвы, сел в вагон. Вдруг вбегает запыхавшийся Михеев вместе с их сотрудником и вручает ему его документы. Оказывается, Колесов забыл их на подоконнике в парадной на выходе из гостиничной квартиры, проверил и оставил. Михеев узнал про Полтаву, вычислил вокзал, на такси примчался из Химок и побежал по всем вагонам.
С юга в Москву пришла радостная весть: ракета попала в цель. Отпраздновали в ресторане по соседству – в аэропорту Шереметьево. [14]
Складывались хорошие отношения с Михеевым. Дома, в Ленинграде, на очередной праздник Колесов пригласил его, холостяк пришел со своей подругой. Был также Степанов. Компания друзей.
Семейное. Он старательно удовлетворял свои родительские чувства: менял пеленки (памперсов тогда не было), баюкал, выгуливал на улице, играл, с двухлетнего возраста разыгрывал на полу приключения и театральные сцены, учил читать, плавать и т. п. Всё это было в радость, общение с ребенком лет до семи – просто райское наслаждение. Яркое воспоминание, до слез умиления – балетный танец пятилетнего сына в центральном парке Полтавы. Под музыку паркового радио он самостийно изображал балетные па – руки в стороны, пробежка, поворот, вращение, прыжок, очевидно, воспринятое с телеэкрана. Люди улыбались, родители радовались.
14
Советский лозунг гласил: «Наш труд – дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». Результаты их труда были наглядны.
Когда в Москве они узнали об удачном попадании ракеты в цель, Колесов предложил отметить. Начали в заводской гостинице, продолжили в аэропорту Шереметьево. Оттуда ночью возвращались с песнями пешком по шоссе. Его пометила судьба: автомашина чиркнула по бедру, упал, больница в «Белых столбах», обошлось.
Через неделю, после совместного с заводчанами пикника на Истре у него случился приступ почечных колик – неутихающая многочасовая боль. Неделя в больнице, анализы, катетер в пенис и впервые (в 32 года) — ощущение бренности тела. Внутри него – какие-то неисправности, камни или, как выяснилось, песок. Отчего, почему – оказывается, наука не знает. А тело одно, бежишь с ним по жизни и вдруг – подножка. Два раза после этого он съездил дикарем в Трускавец пить воду. Неизвестно, помогло или само прошло.
От 3 до 6 лет была большая беда: его ночной лунатизм. Среди ночи он вдруг начинал громко плакать, не просыпаясь, вставал и ходил по квартире. Пытались успокаивать, минут десять он продолжал ходить и плакать, потом ложился и продолжал спать. Ужасно было видеть это, пугала неизвестность – что будет дальше. [15]
Прекрасны детские фразы в возрасте 4–6 лет. В поликлинике сын кричал врачу, взявшему его на укол после травмы:
— Я папе скажу!
На упреки в непослушности и озорстве говорил:
15
Ночной бред сына наука объясняла, но не успокаивала: «Детский лунатизм – такая же возрастная особенность, как негативизм и стремление к независимости. Детский мозг напоминает инерционную машину, продолжающую двигаться под воздействием дневного потока впечатлений, в то время как его сознание отключено. В среднем такие явления могут наблюдаться два раза в неделю… Ни в коем случае нельзя зажигать свет… Вечером ребенок не должен перевозбуждаться и засиживаться у телевизора… Если не проходит к 15 годам, обратиться к психоневрологу».
— Ну разве я виноват, что я такой веселенький. [16]
Одна фраза возникла вследствие папиной нервности и глупости. На прогулке днем пятилетний сын расспрашивал, как это люди умирают, папа говорил о болезнях, потом сорвался на больном для него вопросе:
— Все люди умирают, и мы с мамой умрем в старости.
Вечером положили его в постель, ушли на кухню, вдруг плач. Зашел, сын на корточках, головой в подушку, сквозь слезы говорит:
— Почему вы будете умирать, а другие будут жить?
16
Детские высказывания сына:
«Я вырасту, буду солдатом». — «Тогда уже войны не будет».
«Почему?» – «Потому что враги нас боятся»
«Они нас боятся, потому что мы их налупили? И поэтому они не полезут?»
«Вот когда я буду солдатом…» – «Что тебе этот солдат так дался, гораздо лучше быть врачом», — сказала мама.
«Инженером», — подхватил папа. — «Да-а, так труднее…»
«Что вы делали на лестнице?» – «Собрание было».
«Зачем собрание?» – «Разговаривали о хулиганах, чтобы они на лестнице не безобразничали».
«Зачем же о них на собрании разговаривать, их нужно в милицию отвести».
«Папа, ты работаешь начальником?» – «Инженером».
«Инженером-начальником, я знаю, я одному мальчику уже говорил».
«Папа, ты был солдатом?» – «Офицером».
«Да?» – «Да, капитаном».
«Ха, офицером-капитаном-солдатом, мамочка!»
Смотрит на небо: «А что дальше звезд?» – «Небо».
«А дальше неба?» – «Там бесконечность»
«Нет, а что дальше неба?»
«Андрюша, пора спать, иди стели кровать». — «Да, вы ничего не делаете, сидите, телевизор смотрите, и я ничего не буду делать. Сидят, ничего не делают».
Смотрит журнал на кровати. «Андрюша, надо ложиться спать, раздевайся». — «Когда человек смотрит, ему не говорят раздевайся»
«Как твоя болячка?» – «Я ее отшкурил».
Мама: «Надо сделать решетки из палочек под цветы. У магазина ящики валяются, можно оттуда украсть парочку»
«Мама, а у нас в садике есть, на стенке, можно украсть, хочешь, я украду, хочешь?»
«В деревне бык хулиган, он коровам на зад прыгает».
Бабушка: «Ешь сейчас, вечером я тебе не дам» – «Ничего, до вечера ты забудешь».
У соседей родился Славик. «Бабушка, купи Славика» – «Попроси маму с папой» – «Да, наши такого не родят».
Идут с мамой в магазин. «Уже звездочки на небе, а папа все гуляет»
«Как же так, папа без нас никогда не гуляет, он на заседании»
«Да, он спит на заседании, спит и ничего не слушает».
«Откуда ты взял, папа всегда внимательно всех слушает»
«Ну ладно, он придет, я спрошу у него».
Мама – папе: «Вот пьешь из-под крана ржавую воду, потом на почки жалуешься». — Андрей: «Самодеятельность какая».
«Вьетнамчики, футбольники».
Мотнул головой на очередь за пивом: «Вот любят пиво, такую очередь стоят»
После рассказа о дедушках, погибших на войне: «А жалко людей, правда, папа?»
В детстве Колесов очень любил детские ясли и садик. Теперь жизнь внесла свои поправки. Поступил сигнал – заведующая детскими яслями и другие работники сумками выносят продукты, дети голодают. Душераздирающая картина.
Он в гневе пошел к яслям, дождался выхода заведующей. Она уже была известна как очень нехороший человек, а теперь вышла с набитой сумкой. Его намерение было простым – схватить ее за руку с этой сумкой и отвести в милицию. Постояли, поговорили. Не хватило духу и хватило ума – отопрется, купила, мол, в магазине. Ушел. И пошел жаловаться районному начальству:
— Спасите детей, писать не могу, считайте жалобу анонимной, чтобы не отозвалось на ребенке.
— Да, у нас есть и другие претензии, — ответила инспекторша.
Подействовало или нет, но через некоторое время заведующую перевели в поликлинику участковой медсестрой.
Сын болел мало, маме приходилось работать без бюллетеней. Его хорошо воспитывали в детском саду – как-то он предложил поставить дома у стены маленький столик, над ним повесить флажки и портрет дедушки Ленина.
Иногда и маленькое происшествие может навеять большую философию. Пятилетний сын играл во дворе, его грубо толкнул ровесник – грязный, злобный, жестокий. Сын заплакал и отбежал. Папа не стал пенять злому отродью – бесполезно. Острая боль в душе: «Ведь это я отправил в этот мир милого, славного, ангельского человечка – не на растерзание ли вот таким выродкам…»