Чтение онлайн

Слова князя, поленившегося даже вынуть изо рта мундштук, прозвучали шепеляво и неясно. Милеску взглянул на него искоса.

«Какими успехами мог бы похвастать учитель Софроний Почацкий, — вздохнул он горько, — будь у него учеником его величество? Сколько ни рассказывал я ему с тех пор, как ни настаивал на ум, сколько ни толковал, ни показывал на пальцах, — до хрипа, до сухости в горле, — что из всего этого до него дошло? Как писал Софокл в трагедии «Эдип-царь»:

Наверно, я тоже не в силах что-нибудь для него сделать». — И вдруг подумал: «А ведь Молдавия покоряется этому человеку, страшится его! А сам я? Что делал я, когда Дракон убивал Алеку Стырчу? Что со мной происходило тогда? Дрожал? Да нет, я просто оцепенел. И ужас мой, возможно, был еще больше, чем смертный ужас Стырчи!.. Господи-боже, что это мне приходит в голову? Недаром, верно, сказано в евангелии: «Униженный — да возвысится! Возвысившийся — да будет унижен!».

Николай выпил еще глоток. Жажда все не оставляла его. Воеводе ответил в тон:

— Могу, государь. Примеров не так уж мало... Но не об этом только речь. Речь идет о нашей потребности узнавать, исследовать, познавать все больше и глубже, омывая душу животворной водой познания, очищая ее и обогащая. Человек, наделенный пытливым умом, шагает по жизни с открытыми глазами; его чувства неизменно бодрствуют, и это его возвышает.... Что касается примеров, — изволь, государь, им нет числа. Как писал Цицерон, Лукулл, полководец Рима, не отличался особым искусством в воинских делах. И все-таки выступил против Митридата, царя Понта. Изучая историю прежних времен, он стал таким искусным командующим, что наголову разбил войска Митридата. Селим Первый, султан турецкий, прочитав сочинения Цезаря, покорил большую часть Азии и Африки. Птоломей Филадельф, царь Египта...

Александр-воевода зевнул — с наслаждением, протяжно.

— Все басни, басни... — пробормотал он. — Сказки!.. Мудрость, которой я следую, проста: пока сам не обожжешь пальцев, не узнаешь, что такое горящий уголь, не наберешься ума. Не понюхаешь цветка — не будешь знать, как он пахнет.

— И это достойно, государь. При том, однако: познать жемчужину дано ювелиру, а не кузнецу. Не разумеющий ценности алмаза, случается, может его затоптать...

— Ох, боярин Николай, гляжу на тебя порой и диву даюсь: на кой черт люди придумывают такую уйму загадок и присказок, зачем ломают головы над их разгадкой? Разве мало им для полного счастья доброго застолья, красивой и страстной женщины, веселой охоты на кабанов или косуль? По мне, философия более всего напоминает густой и дремучий лес с протоптанными в дебрях несчетными, запутанными тропинками, устеленными гнилой листвой. Среди них, может, есть также тропка, по которой можно выбраться на свет божий; остальные же неизменно заводят путника в трясины и пропасти, Где он, тот ловкач и храбрец, который может указать нам, какая из этих дорожек — единственно верная?

Милеску вернул трубку чубукчию, давая тем понять, что пора брать в руки карты. Глотнул воды из стакана. Стояла по-прежнему духота.

Возбуждение, овладевшее им, не имело ясной причины. Николаю было известно, что многие бояре ненавидят господаря и втайне ведут под него подкоп — надеясь кто на турок, кто на татар, кто на мунтян, кто на ляхов, у которых как раз жил в изгнании претендент на престол Молдавии Константин Басараб Старый. У Николая не было зла на князя. Его любовь и дружба к господарю были искренними, и только развитие событий, неспособность его величества держать как подобает кормило страны все более усиливали в нем разочарование.

...Отвергнуть друга преданного — значит лишиться драгоценнейшего в жизни...

Откуда столько жестокости у человека еще молодого, еще не испробовавшего, в сущности, всей горечи жизни? Откуда у него столько равнодушия к страданиям своего народа? Откуда — равнодушие к будущности страны? С таким характером — не лучше бы ему забраться куда-нибудь в глушь, в отдаленную вотчину? А там веселиться и пировать, сколько душе угодно! Может, сам господь бог совершил ошибку, возведя его на престол? Либо он ниспослан боярам во испытание? Либо во испытание ему, великому спафарию Николаю Милеску?..

Что значит в таких обстоятельствах сохранить верность? Кому он обязан ее хранить?

— Истинно, государь, — отвечал он между тем. — Философия — занятие нелегкое. Ибо учений в ней много, и целой жизни не хватит, чтобы узнать, какое — верное. Но каждый, тем не менее, находит в ней путь — сообразно своим стремлениям и склонностям...

— Как же при всем том обрести мудрость?

— Дойдя до понимания того, что каждый миг с любым из живущих может произойти все, что угодно судьбе.

— Вот как! Тогда я уже мудрец! — мальчишеским, визгливым смехом засмеялся господарь. — А вот и Петря-капитан. Приблизься, храбрый воин, да расскажи нам, что с твоей милостью стряслось? С кем сразился, кого победил?

Сердце спафария неистово забилось — вести, с которыми прибыл капитан, были не столько для ушей воеводы, сколько для его собственных. Петря, с покрытым синяками и ссадинами лицом, преклонил колена, поцеловал воеводе руку. Выпрямившись, доложил:

— Государь! Съездил я, как было велено, в Рашковскую крепость, взяв с собою двух моих слуг, Андрея и Ивана. Пыркэлабом в крепости, поставлен некий казак по имени Почекайло. Стучались в железные ворота, кричали. Стража вызвала пыркэлаба. Почекайло ужинал и вышел к нам только час спустя. Завидев меня и узнав, он выпятил грудь, встопорщил усы, сунул руки под пестрый пояс и спросил: «Чего тебе от меня надо?» Тут я ему и сказал, что от него самого мне ничего не надо — ни травинки и ни шерстинки. Прошу допустить меня к ее величеству княгине Руксанде, дочери его величества воеводы Василе Лупу, которая была замужем за Тимушем, сыном ихнего гетмана Хмельницкого. Привез-де княгине письмо от его величества господаря Молдавии. Ибо после гибели пана Тимуша родной дочери Василия-воеводы незачем оставаться в Рашкове или Чигирине, а приличнее пребывать в своей земле, в наследственной вотчине, среди родных и друзей. Таковы-де просьба и повеление государя нашего, Александра-воеводы. Почекайло на это отвечал: «Эй, ты! Богдан Хмельницкий пожаловал госпоже Руксанде крепость Рашков в приданое. Так что здесь ее милость у себя дома. А вашему князю Александру лучше бы нас не пугать, мы ему не холопы и его повелений не слушаем!». А еще насчет государыни Руксанды сказал, что ее высочеству некогда выходить ко мне из дворца. У ее милости два близнеца-сына, и ее милость как раз теперь с ними занимается — учит их грамоте. «Потерплю, — отвечал я, — пока учение подойдет к концу». — «Можешь ждать, — взъярился он, — только и после учения ее милость тебя не примет: в это время ее милость советуется со своим портным». — «Потерплю, — говорю, — пока портной не сделает своего дела». — «Терпи себе на здоровье! Только после разговоров ее милости с портным панычи побегут на майдан, где я буду обучать их верховой езде; ее милость в это время самолично за ним наблюдает. После этого стемнеет. А наутро панна Руксанда пойдет в церковь поклониться святым образам... Так что уж лучше отдай мне письмо — я его и вручу ее милости. Княгиня прочтет, разберется и даст ответ. Либо бросит лист вашего князя в огонь», — осклабился этот нечестивец. Тут мы поспорили, стали друг друга честить, хотя и не так, чтобы очень. Наконец, увидев, что толку мало, отдал я ему лист твоего величества и стал ждать до наступления темноты. К вечеру гляжу — Почекайло идет по двору и кричит мне издалека: «Эй ты! Давай отсюда убирайся! Листок-то ваш давно превратился в золу. А посмеешь еще заявиться — разобью тебе голову и вырву ноги!» И пошел по своим делам. Тут на меня из-за угла налетела шайка бездельников с камнями да дубинами. Едва унес я, государь, оттуда ноги...

— Тебя избили и прогнали? — воскликнул государь.

— Прогнали и забросали камнями, государь, — заныл капитан Петря. — Живого места на мне не осталось!

— Слышишь, спафарий? — передернулся в своем кресле господарь. Казалось, он лишь теперь по-настоящему проснулся.

— Слышу, господарь, тихо сказал Милеску. Это он посоветовал князю затребовать у казаков Руксанду; если же те заупрямятся, вырвать ее силой из их рук.

— Боже, боже! Разбойники-казаки захватили и держат в неволе дочь Василия-воеводы как рабу! Ах, проклятые! Какая жизнь ждет сей цветок, сорванный и унесенный из родного сада в пустыню! Ну, боярин Николай, каков нынче путь, который советует нам избрать философия твоей милости? Кто подаст нам руку помощи?

Мудрость философов редко скачет в одной упряжи с заблуждениями молодости. Но Милеску решительно отвечал:

— Да поможет нам бог войны, славный Марс, государь!

— Добро! — загорелся господарь. — Пойдем же, возьмем крепость, заберем, кого хотим забрать, и вернемся обратно. Капитан Петря! В Рашкове ты, наверно, хорошенько осмотрел все, что следовало?

— Все осмотрел, государь, — кивнул воин, забывший уже недавние неприятности, — и стены, и ворота. Стены — слабые, ворота охраняют вполглаза.

— Войска в крепости много?

— Войска в Рашкове считай что и нету, государь. В Чигирине и других местах у казаков стоят отряды, а у этого Почекайло воинских людей — всего-то ничего, горсточка. Может, сотня и наберется, может, менее того. Пушек на стенах и вовсе нет.

— Отлично! Капитан Петря, в следующий же понедельник мы эту крепость обязательно возьмем! Выбери две сотни драбантов и триста сейменов. Как только сядем на коней — мы с его милостью спафарием и боярами, — выступить также им, в полном вооружении, со всем походным снаряжением.