Чтение онлайн

В ненастную ночь погиб также фрегат «Святой Александр», унесший с собой в морскую глубь типографию и багаж князя, и главное сундук — с письмами, заметками, рукописями. Капитан Георгицэ Думбравэ и подпоручик Юшков бросились его спасать, но как погрузились в волны, так более и не появлялись. Ненасытная стихия мгновенно поглотила их. На заре их долго искали вдоль берегов, надеясь, что море выбросит хотя бы тела, но не нашли.

Правитель Дербента Юзбаши тоже поглядел на суету внизу, потом с некоторой таинственностью сказал:

— Горцы, как твоя милость убедился сам, люди не злые. Не злопамятны, не трусы. Но из перенесенных страданий, из бесчисленных битв с врагами, с голодом, чумой и набегами грабителей в нашем сердце навсегда осталась способность к провидению. Не успеет появиться новый человек, как глаз горца успевает его мгновенно оценить, предугадывая его поступки. Вот так. Вместе с царем Петром прибыло много всякого народу. Один скуп, другой алчен. Один трудолюбив, другой склонен к безделию. Есть и ученые люди, нигде не расстающиеся с карандашом. Появляются то тут, то там, потом удалятся в тень для отдыха. Но есть среди них такой, что с отдыхом не в ладу. В жару и ветер, в дождь и бурю он неустанно исследует, ищет. Горец его сразу же приметил.

— Занятия того ученого кому-нибудь неприятны?

— Сохрани аллах! Только мы не совсем понимаем причины его усердия. Летописи, допустим, надобны ему для того, чтобы познать историю нашего края. Честь и слава таким намерениям и памятны да будут вовеки. Мы умеем дорожить друзьями, как кровными братьями, и любим их. Принимаем с распростертыми объятиями и при нужде отдаем последнюю рубашку. Вот так. Скажем еще, что карта, которую то и дело разворачивает секретарь твоей милости Ильинский, а после свертывает снова и сует обратно в сумку, — что эта карта составляется лишь для знания края. Твоя милость вписывает в нее линии границ, извилины и названия рек, длину дорог, глубину пропастей, местоположение мостов, ширину долин и густоту лесов. Измеряешь высоту гор, из чего твоя милость уже сделала вывод, что Царь-гора лишь немногим ниже Арарата и всегда покрыта снегом. До сих пор мы не удивлялись. Так поступают и другие: расспрашивают о городах и племенах, о памятниках и руинах, о протяженности провинций. Но ради какого дела твоя милость собирает также иные сведения?

— Какие именно, почтеннейший? — улыбнулся Кантемир, обласканный прохладным дуновением с моря.

Юзбаши счел нужным опять похвалиться:

— Мои люди, милостивый князь, действуют в ладу со старинным искусством, медленно и основательно. Не успела твоя милость и сыновья твоей милости склониться над источником Хан-Булах и испить глоток воды, как мне уже о том сообщили. Без злого умысла, но дабы все свершалось при полном свете дня. С высоты ворот Кирхляр-капи твоя милость срисовала аллегорические знаки и иероглифы, чей смысл никем еще не разгадан, с ворот Джарги-капи — арабские надписи, с ворот Кала-капи, Баят-капи и Орта-капи — греческие и турецкие. Ты обошел кругом и ощупал мечети Джюма, Килисе и Кирхляр. Провел долгие часы в мавзолее дербентских ханов, на кладбище и у могилы Джум-Джума. Тетради твоей милости и твоего секретаря набиты записями по-латыни...

— Так ли зорки глаза твоих слуг, почтеннейший, что определили даже язык, на коем мы записываем всякую всячину?

— Близоруких не держу, высокочтимый князь.

— В таком случае, скажу, положа руку на сердце, почтеннейший: я намерен написать, с божией помощью, книгу о Земле Дагестанской.

— Вот как? — изумился Юзбаши, словно увидел чудо, рожденное тем солнечным днем.

— Именно так, друг мой.

— Вот как. — Взгляд Юзбаши внезапно стал ласковым и каким-то тревожным. — Прости меня, твоя милость, великодушно, дерзну спросить: не болен ли ты? Может быть, твоей милости вреден воздух гор или наша духота?

— Почему ты спрашиваешь о том, почтеннейший?

— Белки твоих глаз затуманены и кожа век покрыта желтизной.

С некоторых пор, действительно, Кантемира стали чаще тревожить предвестники безносой старухи. Недавняя буря и влажная духота подбавили колючек в кровь князя и ломоты костям. Кантемир думал, однако, что это пройдет, как проходило уже не раз, и продолжал работать с обычным усердием. Правителю города он небрежно ответил:

— Прошу тебя, почтеннейший господин мой, не беспокоиться. Просто я немного устал.

— Да услышит тебя аллах, князь. От усталости избавиться легко, от злой немочи — трудно. Любимый мой внучек, недавно сопровождавший твою милость в путешествии по горам, рассказал мне, что ты ни на аршин не отклонился от стены, начинающейся на мысе Ширван на Каспии и рассекающей Кавказские развалины до самого Черного моря. Твоя милость опять записывала: сколько башен сторожат сию стену, сколько на ее протяжении крепостей. Это тоже для книги?

— Для нее.

— Потом твоя милость присматривалась к овечьим отарам. Купила два мешка шерсти и повелела крепко увязать их, дабы отвезти в российскую столицу. Возле крепости со рвом, по ту сторону большого оврага, раскапывала песок и собирала различные камни. И это — для книги?

— Бесспорно.

— Вот как! И верится мне, и не верится, правду сказать, вовсе. Но более склоняюсь к тому, чтобы верить твоей милости. Великое дело книга и святое: замышляющий такое отмечен всевышним в особых записях золотыми буквами. И коль твоя милость — один из них, берусь проводить тебя спешно к нашему муэдзину и просить его открыть для тебя тайники...

Излучая щедро дружелюбие, Юзбаши пригласил его спуститься по узким ступеням.

У подножья стены к князю подошел царский адъютант Пальчиков.

— Его величество, — сказал он, отдав честь, — послал меня с извещением. Через два дня выступаем к Астрахани. Всем приказано готовиться к отбытию.

Брови Кантемира коротко дернулись. Судьба равнодушно продолжала свою безжалостную пляску. И опять толкала его в болото колебаний и пропасти неверной будущности. Ему же снова приходилось безропотно повиноваться ей, уподобясь легендарному Сизифу, несчастливому основателю Коринфа, который за многие свои прегрешения был приговорен богами к тому, чтобы без конца вкатывать огромный камень на вершину горы. Каждый раз, когда грешник приближался к цели, камень вырывался из его рук, и скатывался вниз и надо было поднимать его опять. То же самое — и он, Дмитрий Кантемир: как только открывалась дорожка к престолу его страны, как на пути к ней тут же вырастала скала. Даже времени на то, чтобы изучить как следует встретившиеся ему волею случая ценные тексты, судьба ему теперь не оставляла.

Юзбаши приободрил его:

— Не волнуйся, милостивый господин. До послезавтра мы успеем прочитать все летописи Дербента. Вот так.

К обеду княжна Мария неожиданно встала с постели, желая погулять. Домашние женщины тайком улыбнулись, прикрывая уста уголками платков.

— Я знала, что так случится, — шепотом говорила в соседней комнате Анастасия Ивановна супруге Георгицэ Думбравэ Лине, которую, после гибели мужа, Дмитрий Кантемир в письме просил остаться с обоими ее сыновьями жить с его семьей. — Знала, что так оно и случится, — говорила Анастасия, разглядывая в зеркале роскошное новое платье. — Дождик — лекарство от засухи, луч солнца лечит травы, необъятные небеса — птицу, озерная глубина — рыбу в воде. Для женщины же нет лучшего средства излечения, чем ласка возлюбленного. Едва сойдя с корабля намедни и узнав о горе нашей княжны, его величество император не стал раздумывать ни мгновения. Оттолкнул с дороги солдат, офицеров, купцов. Вскочил в возок и поспешил к ней, повидать. Едва царь погладил ее по щеке, княжна наша ожила: куда только девались слабость и отчаяние, в которые она было впала! И мир вокруг себя опять увидела, и голос ее снова окреп. Что и поведало нам, что до утра она будет здорова. Так оно и случилось.

Выйдя во двор, княжна жадно вдохнула свежий воздух и порадовалась синеве небес. Слуги поклонились ей, поздравляя с выздоровлением. На исхудалое тело Марии натянули тонкое шелковое платье, обули в легкие туфельки салатного цвета. Княжна поискала глазами Иоанна Хрисавиди и приказала ему:

— Вели запрягать!

— Лошади запряжены, государыня.

Княжна села в карету одна. Остановив коротким жестом мачеху, кормилицу и прочих женщин, намеревавшихся ее сопровождать, сказала кучеру: