Чтение онлайн

После нескольких дней изнурительных работ при сорокапятиградусной жаре наше орудие было надежно укрыто в глубоком капонире с натянутой сверху маскировочной сеткой, с подготовленными на случай открытия огня боеприпасами, очищенное от песка и пыли, одним словом, вполне боеготовое. Мы провели и несколько тренировок по наводке. Расчет сработался и был готов огнем встретить противника. Каждый назубок знал свои обязанности в боевой обстановке, знал, какие снаряды в каких случаях заряжать — бронебойные, противотанковые или специальные. Стрелок был вторым номером расчета, он обязан был отбрасывать стреляные гильзы, заряжать и по команде наводчика дергать за шнур спуска. А унтер-офицер должен был лежать на упоре лафета для обеспечения устойчивости.

Во время атаки танки противника надвигались развернутым боевым порядком. Это означало, что необходимо было определить дистанцию до каждого пойманного в прицел танка и открыть по нему огонь в зависимости от того, стоит ли машина или двигается. Мы достаточно хорошо овладели ручной наводкой, как вертикальной, так и горизонтальной. Однако продолжали отрабатывать приемы — атака противника могла начаться в любую минуту. И следовало также помнить о том, что в момент выстрела необходимо было отшатнуться от прицела, чтобы не получить им удар в лицо в результате отката орудия.

После каждого выстрела в воздух взметались клубы пыли, и какое-то время расчет был слеп. И поэтому следующую цель приходилось отыскивать невооруженным глазом, глядя через щель в щитке. К счастью, и у танков противника обзор был явно узковат, но как только он засекал противотанковое орудие, тут же передавал сведения об этом по радио своим. Вот тогда и начинался ад.

Пробивная сила нашего орудия, V0, составляла 8,8. То есть при стрельбе бронебойными снарядами никакая танковая броня не выдерживала. Дальность стрельбы непрямой наводкой (с закрытой огневой позиции) лежала в пределах 13 километров.

Впереди лежала ничейная земля и минные поля, примерно в 3 километрах от нас располагались остатки нашего 104-го мотопехотного полка — так именовался он с начала июля 1942 года. И в бинокль мало что можно было различить на позициях англичан, так что мы передвигались без проблем. По ночам мы спали у орудия, регулярно сменяя часовых. 19 июля прибыл делегат связи на мотоцикле и к нашему изумлению привез нам автомат.

Вечером 21 июля мы лежали у орудия. Казалось, сам воздух был насыщен напряженностью, мы не могли уснуть, думая и гадай, что нас ожидает.

Ночью до нас донеслась английская речь и шуршание шагов по песку. Шло несколько человек. Разведгруппа британцев прошла в каких-то полусотне метров от нас. Мы, разумеется, вмиг пробудились, но не стали их задевать с тем, чтобы не позволить обнаружить нашу позицию. Именно это было самым главным сейчас — не дать себя обнаружить.

На рассвете 22 июля на нас обрушился яростный артогонь противника. Неприятель все же установил наше местонахождение. Единственное, чего мы по-настоящему боялись, так это прямого попадания, — осколки были нам нипочем, от них мы были защищены надежно. Сквозь грохот разрывов мы разобрали гул танковых двигателей. Лейтенант Скубовиус приставил к глазам бинокль. Я тоже поднялся и встал рядом с лейтенантом. В воздухе свистели осколки. Унтер-офицер Ябек предпочел укрыться в наскоро отрытом окопе.

В пыли и дыму ничего нельзя было разобрать. Когда обстрел утих и осела пыль, мы поняли, в чем дело. Надвигалась танковая колонна. Машины следовали друг за другом на значительном интервале. До самого ближнего к нам танка было метров пятьдесят. Явно командирская машина. Но о том, что первые пять танков — авангард — проследовали мимо, мы и не подозревали, поскольку просто проглядели их.

Мы развернули орудие на 45 градусов направо, дали выстрел и тут же подбили первый танк. Но уже после первого выстрела лафет орудия не был ничем закреплен — выстрелом пушку отбросило аж на 3 метра назад. Многодневные попытки прочно закрепить орудие пошли прахом, кроме того, колесом мне здорово прищемило ногу. Но я, не обращая внимания на боль, уставился в прицел, поймал еще один танк и скомандовал: «Огонь!» Прогремел выстрел, я тут же отшатнулся подальше от прицела, чтобы он не рассадил мне голову при откате. Едва утих выстрел, как я снова бросился к прицелу, навел на следующий танк, отдал команду стрелять.

Мы беспрерывно вели огонь — один выстрел за другим. Действовали мы хладнокровно, чисто механически, как заведенные, не испытывая при этом ни малейшего страха оказаться раненым или погибнуть. И думали об одном: стрелять! Стрелять! Стрелять! Двое из нас, унтер-офицер и еще один солдат лежали на упорах лафета, третий подтаскивал снаряды, заряжающий мгновенно вгонял их в магазин. У британских танков узкий обзор, и они не сразу определили, откуда мы вели огонь. Но когда определили, тут и началось! Сразу несколько снарядов прошили броню щитка орудия. Заряжающий — номер третий — завопил. Я увидел, что у него вырвана икроножная мышца, он истекал кровью. Я бросился помочь ему, но меня опередили — товарищ уже подтаскивал его ко второму орудию. Мы остались впятером. Кто-то подтащил снаряды, Герд Прокорны был заряжающим, унтер-офицер лежал на опоре лафета, лейтенант в бинокль изучал обстановку, ну а я занимался прицеливанием.

Мы продолжали вести огонь. Чувство времени исчезло. И снова прямое попадание в щиток, несколько секунд спустя еще одно. Но мы и внимания на них не обратили — как ни в чем не бывало прицеливались и палили. Краем уха я слышал, как со свистом проносятся снаряды танковых орудий противника — промахивались британцы! И тут едва я отшатнулся от оптики, как мимо меня просвистел сорванный прицел. Ничтожная доля секунды решила, жить мне или погибнуть. После этого мы уже не могли вести огонь. Я ничком упал на песок. И пока отползал, как раз у самого лафета крепко рвануло. Я был без каски. Как-то не успел напялить, не до того было в то утро. И почувствовал, как лицо заливает кровь.

Уж и не помню толком, как мы, перемахнув гряду, мчались туда, где располагалось второе орудие. И только там последовал шок: я вдавился в песок, меня всего колотило. Я чувствовал липкую теплую кровь на лице и, опасливо ощупав голову, убедился, что в черепной кости застряли осколки. (Десять лет назад мне делали рентгенограмму головы, и выяснилось, что один осколок, не больше ногтя, так до сих пор и сидит у меня под черепной костью.)

Второй расчет также подбил один танк. Британец попытался обойти нас сзади, не подозревая о втором орудии.

Тут до нас донесся характерный вой наших пикирующих. Трудно описать, что за этим последовало. Ад в чистом виде, да и только, иначе не назовешь. Что происходило за каменной грядой, мы знать не могли. Англичанин-танкист выбрался из застывшей ближе к нам подбитой вторым расчетом машины и тут же шлепнулся на песок. Он был ранен и, судя по всему, тяжело. Двое наших подбежали к нему, но было уже поздно. Англичанин попросил пистолет. Мы оставили его одного, и он пустил себе пулю в лоб. Вот такая она и была, война, жестокая, не знавшая пощады, и все же этот поступок вражеского танкиста не оставил нас равнодушными. Дождавшись, пока станет потише, мы направились к своему орудию. В окружении подбитых танков «Марк I» и «Вэлинтайн» стояла наша пушечка. В бронещитке мы насчитали девять пробоин — следствие прямых попаданий, прицел снесло, он валялся где-то в песке среди пустых снарядных гильз и боекомплекта, которые мы не успели расстрелять. Мы уцелели.

Увы, но наш заряжающий скончался от потери крови по пути в госпиталь. Мой друг Герд Прокорны едва был в состоянии говорить, его тоже отправили в госпиталь. Несколько дней спустя он тоже умер от дифтерита.

Становясь свидетелем сразу стольких смертей, поневоле задумываешься и о своей участи — неужели и меня когда-нибудь вот так зацепит? Неужели и мне суждено встретить свой последний час вот здесь, в этой необозримой пустыне? Но подобные мысли имеют обыкновение довольно скоро проходить. Тем более что последующие события не оставляли времени для горестных воспоминаний.