Чтение онлайн

Во что бы то ни стало надо его отговорить. Пусть чуть поменьше станет это пламя. Как и в Талвеоне, в Лорке нет склонности к ложному фанатичному геройству. Но истинное милосердие, которое есть у них обоих, еще чаще не доводит до хорошего того, чью душу переполняет. Фанатиком в конечном счете движет себялюбие, а где себялюбие, там остается место желанию выжить, сохранить свою жизнь. Настоящая доброта заставляет забыть о себе.

Как можно скептичнее Ярла осведомилась:

– В чем это ты собрался убеждать Воллета? Хочешь ошибочность некоторых положений двухбережной веры разъяснить тому, кто всю жизнь за нее горой стоял? К душе его воззвать, к разуму? Или не понял еще, что не в самих палачах дело, что команды руки-ноги еретикам выдергивать Воллет подает? Пойми ты, его разум побежден уже. Знаешь, сколько у него теней? И одна на свободе уже. Это значит - все, грань он перешагнул, и далеко перешагнул. Грань человеческого... С тобой он так долго возиться, как с Талвеоном, не станет. Потому что - ты уж не обижайся - но, думаю, у тебя такой силы, как у Талвеона, нет. И не такой ты известный отступник. В общем, не настолько интересно с тобой.

Закончив эту речь, Ярла даже дух перевела.

– Нет, ты не понимаешь, - запротестовал Лорк.
– Разве не бывает, что люди к лучшему меняются? Разве такого ты никогда не видела?

В другой раз она признала бы это охотнее, но сейчас только из нежелания врать кивнула:

– Ну, может изредка быть, что видимая тень уменьшается, а то и вовсе исчезает, просто "помутнением" становится. Но для этого знаешь какие изменения в человеке нужны? Не на словах, на деле. Надо, чтобы мысли изменились, мысли и поступки. А это самое трудное и есть. Почти никто и никогда по-настоящему меняться не хочет. Тут ведь мало сказать: вот, я виноват, простите меня, грехи отпустите. Мало одного раскаяния, даже искреннего. Себя нужно исправлять и последствия дел своих, если успел уже не самых лучших дел натворить. А это все труд страшный... И потом - ну, предположим, что вот так вот взял и исправился твой Воллет. Но свободный-то зверь все равно никуда не денется.

– Ну, свободного, будем надеяться, тебе убить удастся, - скороговоркой выпалил Лорк.
– Но другие-то тени...

– Лорк, кто при жизни столько сил ларву дал, что тот освободиться смог, тот под влиянием чужих слов к лучшему меняться не захочет, не сможет, ты уж мне поверь.

Лицо Лорка исказила страдальческая гримаса.

– Что же, мы даже и не попытаемся ничего сделать? Талвеон... Талвеон и отец Воллет...

– Ну что? Что - Талвеон и Воллет?

Несмотря на то, что Лорку узник рассказал гораздо меньше, чем Ярле, ни словом не упомянул о противостоянии между собой и первым священником, которое тянулось уже год и достигло высшего напряжения в тюремном подвале, в окружении палачей - молодой человек интуитивно угадывал всю важность связи-противоборства между этими двумя людьми.

– Если отец Воллет освободит Талвеона, для них обоих это будет спасением. И больше ни одна из теней отца Воллета не превратится в свободного ларва, никогда. Он переменится.

– Ага, - фыркнула Ярла, - спаситель выискался. Иди, заяви Воллету: вот, мол, отпустите еретика. Это вам я, Лорк, сын злого духа говорю...

Лорк в отчаянии замотал головой. Но не оттого, что слова Ярлы больно его задели. В глубине своего сердца он никогда не верил в свое нечеловеческое происхождение, отвергал ложь. Слова Ярлы значили другое: невозможность ничего изменить.

– Но это же единственное спасение, единственное!
– точно в лихорадке, твердил Лорк.

– Хватит с меня мучеников!
– в сердцах прикрикнула на него Ярла.
– Одного достаточно, который рассуждает, символом ли будет его смерить, или еще чем...

Уточнять, что значат эти ее слова, она не стала. Не хотелось еще сильнее расстраивая Лорка - похоже, его нервы и без того на взводе.

Но мучеников с нее действительно хватит. Только вот это сияние, это пламя в его душе не стихает, меньше не становится. С Лорка и правда станется отправиться прямиком к Воллету и "спасительную" речь перед ним произнести, никаких последствий в расчет не принимая. Так же вот и Талвеон моментами перестает свою жизнь с точки зрения самосохранения воспринимать.

– Но должен же быть выход какой-то...
– продолжал Лорк.

Вот, затвердил. Ярлу взяла злость. Он говорит о том, о чем она думала со вчерашнего дня, за что ругала себя, как за отступление от своего дела, от охотничьего. О том, из-за чего, может, погиб этот последний человек, Вейр Дарн. А подстрели она зверя - не погиб бы... Вот ведь только что она Лорка убеждала, что на Воллетово исправление к лучшему рассчитывать нечего. А на самом-то деле - его ли? Или саму себя? "Под влиянием чужих слов..." Воллет не только под влиянием слов меняться не захочет, а вообще - никак. Так на что она надеется? Глупость, глупость хуже, чем детская... А еще разумным человеком себя считает...

– Ты ведь тоже так думаешь, да, Ярла?
– встрепенулся, обрадовано уставившись на нее, Лорк.

Да что это такое?! Мысли он, что ли, угадывать умеет?

Ярла угрюмо молчала

– Ну скажи, скажи, ты же знаешь, что делать?
– с настырностью трехлетнего ребенка требовал Лорк.

– Не знаю, - буркнула наконец Ярла.
– Так, есть соображение одно... Во-первых глупое. Во-вторых - основанное на очередной легенде, то есть, считай, вдвойне дурацкое. Проще бы знаешь, как поступить? Талвеону побег устроить...

– Это из городской тюрьмы-то?

– И то правдоподобнее, чем это мое "соображение". Талвеону - побег, а чтобы Воллет новых тварей не освободил - к другому наемнику обратиться, не ко мне. К такому, который на людей охотится. Да только берут за такую охоту дорого, поговаривают. Побольше, чем мы.

– Да брось ты эти свои отговорки, - отмахнулся Лорк.

Да, точно, отговорки. Болтовня одна. Уж если ты сумеречный охотник, то ты на стороне людей. Всегда. И внутри себя клянешься вреда им не причинять - разве что в самом крайнем случае, жизнь свою защищая.

На стороне людей... Только вот люди иногда совсем негодными оказываются. Да что же поделать... До тех пор, пока ларв свободным не стал, он - часть человека. Или человек - его часть. Было как-то раз, в детстве, размечталась Ярла: вот бы можно было ларвов еще до того, как они освободятся, до того, как силы наберут, уничтожать. Отсекать эдак от хозяина... Да вот не отсечешь. Тут один только вариант: вместе с хозяином на тот свет отправить. Но если сумеречные охотники такое творить начнут - решать, какому человеку жить, а какому не надо - на них самих в пору будет охоту устраивать.

– Ладно, слушай, - не глядя на Лорка, сказала Ярла.
– Насчет того, что это бред полный, я уже предупредила, но другого ничего, уж извини, в голову не пришло. Считается, что ларва пленить живым можно. Ну, ты понимаешь, это не тот случай, чтобы по рукам и ногам связать, но вроде как способ есть...

– А зачем его брать в плен?

– Да ты не перебивай. Еще говорят, свободного ларва можно победить... не силой оружия. Силой воли. Но сделать это способен только тот человек, который его породил, в том случае, если он жив еще. Для этого он с ларвом должен лицом к лицу встретиться. Перед бывшим хозяином тень в невидимости скрыться не сможет. Это только в первые мгновения, как освободится, она для всех, кроме нас, невидима, хозяина не исключая. А потом, когда силы наберется, уже не так.

Но штука-то вся в том, что как раз хозяев своих свободные ларвы и избегают, единственных из всех людей. Наверное, инстинкт это у них, предчувствие, что такая встреча для них плохо может закончиться. Поэтому они всегда словно знают, где находится этот человек, и никогда не появляются поблизости.

– Но если они встретятся, и если хозяин свою тень, как ты говоришь, силой воли победит - это что значит?
– испытующе смотрел на Ярлу Лорк.
– Что он изменится, лучше станет?