Чтение онлайн

Зал молча следил за его движениями.

унималась Элизабет.
– Она считает, что нет такого человека, который мог бы сделать из неё настоящую рабыню!

Возмущенные крики одних зрителей заглушили раскаты дикого хохота их соседей.

– Разве не стоит пяти сотен монет удовольствие привести эту девчонку домой в собственноручно надетом на неё ошейнике и доказать ей, что ты настоящий мужчина если, конечно, ты действительно мужчина, - а затем отправить её на кухню возиться с чайниками и грязными кастрюлями, пока она сама со слезами на глазах не станет умолять вас позволить ей спать у подножия вашего ложа?

Рев удовольствия свидетельствовал, что на сей раз в зале собрались только настоящие мужчины.

У Филлис по щекам катились слезы.

– Опусти руки, рабыня, - скомандовала Элизабет, и Филлис с облегчением отошла назад, к Вирджинии.

Впереди на помосте осталась только Элизабет. Она гордо встряхнула головой.

– Ну, а-я сама?
– рассмеялась она.
– Кому из вас не хотелось бы заковать меня в цепи?

Такого в зале не нашлось, в чем убеждал дружный рев зрителей, с энтузиазмом принявшихся колотить правым кулаком по левому плечу, даря девушке горианские аплодисменты.

– Не могу сказать, - заметила она, - что я этого не достойна.

Она этого, безусловно, достойна, подтвердили неистовые вопли зрителей.

Элизабет пальцем указала на симпатичного парня в первых рядах, очевидно мастера по выделке шкур.

– Вот ты, - спросила она, - хотел бы иметь меня своей рабыней?

Тот, рассмеявшись, хлопнул руками по коленям.

– Хотел бы!
– признался он.

– А ты, - указала она на торговца в богатых одеяниях, не сводящего с неё горящего взгляда, - ты хотел бы, чтобы я принадлежала тебе?

– Конечно, - не стал отрицать тот.

– Найдется ли в зале мужчина, кто не хотел бы держать меня в объятиях?

Дружный крик потряс стены старого, видавшего виды Куруманского рынка.

– Нет!
– в один голос убежденно заявили зрители.

– Но ведь сейчас я только жалкая рабыня без господина, - грустным голосом поведала она о своей трагедии и протянула к публике свои руки, держа их над головой так, словно они были скованы цепями.
– Кто из вас купит меня?

На аукциониста обрушился шквал предложений.

Элизабет вернулась к своим подругам и, взяв их под руки, вывела в самый центр помоста.

– Кому мы достанемся?
– снова спросила она.

– Восемьсот золотых!
– предложил один из желающих.

– Восемьсот пятьдесят!
– тут же перебил его другой.

Затем ставка подпрыгнула до девятисот пятидесяти, ещё через мгновение дошла - страшно даже сказать! до тысячи, и наконец кто-то предложил совершенно астрономическую сумму в тысячу четыреста золотых тарнов.

Ведущий сделал сигнал музыкантам, и пока он демонстративно держал над головой руку с открытой и повернутой к публике ладонью, девушки исполнили финальный момент танца новоприобретенной рабыни, отражающего её радость от сознания, что скоро она будет лежать в объятиях своего нового господина. Танец заканчивался сценой коленопреклоненной рабыни, застывающей в позе полной покорности, с низко опущенной головой и протянутыми господину для сковывания их наручниками ладонями.

С минуту ведущий аукциона ждал, пока стихнут овации, и тут ему была предложена за девушек совершенно невероятная, фантастическая ставка в полторы тысячи золотых монет. Насколько я знаю, никогда ещё на Куруманском невольничьем рынке никто подобной суммы за трех рабынь не предлагал. Да, предприятие Кернуса, безусловно, было доходным.

Аукционист обвел глазами притихший зал.

– Итак, я закрываю ладонь, - объявил он.

– Не закрывай, - крикнул ему Самое.

Ведущий с почтением посмотрел на рабовладельца, представителя грязного, убогого, злобного Порт-Кара, на этого господина и - как его за глаза называли - бича блистательной Тассы.

– Желает ли теперь Самое, первый и наиболее уважаемый из рабовладельцев Порт-Кара господин и украшение блистательной Тассы, проявить свой интерес к нашим торгам?
– спросил аукционист.

– Желает, - коротко, с невозмутимым выражением лица ответил тот.

– И какую цену он собирается предложить?

– Самое, - неторопливо ответил человек, - первый из рабовладельцев Порт-Кара предлагает за всех этих троих стоящих на помосте девчонок три тысячи золотых тарнов.

Присутствующие ахнули.

Аукционист, пораженный, отступил на шаг назад.

Даже девушки невольно подняли головы, в корне разрушая финальную сцену танца с олицетворением ими полной покорности. Затем они, обменявшись улыбками, снова склонили головы, радостные и гордые своим успехом. Я почувствовал дурноту. Элизабет, несомненно, считает Самоса агентом Царствующих Жрецов, приобретающим их, чтобы предоставить свободу и безопасность.

Кернус расхохотался.

Кулак ведущего аукциона сомкнулся, словно схватывая пригоршню попавших в него монет.

– Продано!
– объявил он.

Зрители принялись громко делиться переполнявшими их впечатлениями.

Поднявшийся на помост помощник ведущего сковал наручниками запястья девушек и соединил их цепью, приготовив к выводу новым владельцем из здания рынка.

– Еще дикарок!
– бушевали зрители.
– Давайте посмотрим следующих! требовали они.

– Непременно!
– воскликнул ведущий.
– Непременно! Здесь хватит дикарок до конца ночи. Вы не будете

разочарованы. Все они красивы и прошли отличное обучение Уверяю вас, вы получите настоящее удовольствие' Присутствующие ответили ликующими воплями.

Элизабет и обе девушки были уже в цепях Филлис и Вирджиния, очевидно, мучительно переживали только что перенесенное ими тяжелое испытание; в глазах у них блестели слезы. Элизабет, напротив, казалась радостной и довольной собой. Когда они готовились спуститься с деревянного помоста, Кернус, ткнув в мою сторону рукой, приказал двоим охранникам:

– Поднимите этого идиота на ноги, пусть она на него посмотрит!

Я отчаянно сопротивлялся, но выстоять против дюжих охранников не смог.

– Эй!
– крикнул Филемон, обращаясь к девушкам на помосте.
– Посмотрите на того, кто осмелился быть в числе врагов Кернуса!

Девушки обернулись, и Элизабет, пристально вглядываясь в толпу, впервые за все это время заметила меня, в рабских лохмотьях, со скованными за спиной руками - безнадежного пленника Кернуса, рабовладельца и убара Ара.

Она остолбенела от неожиданности. Глаза её широко распахнулись, а руки в тяжелых цепях невольно потянулись к искаженному ужасом лицу. Тут её довольно грубо потянули за цепи вниз с помоста, и она, едва не упав, спустилась на одну-две ступени. И тут, наконец, она поняла, что торги и продажа её были настоящими, что они несут ей рабство, а не освобождение. У неё вырвался дикий, пронзительный крик, крик боли и отчаяния, страха и разрушенных надежд. Она изменилась буквально на глазах; у неё началась истерика, и сопровождавшие её служащие невольничьего рынка, расценив её реакцию по-своему, быстро стащили её с помоста и увели кудато в глубь здания.