Чтение онлайн

— Они могут спокойно пройти. — Старушка приветливо махнула рукой.

Только теперь Клуфтингер сообразил, что в третьем лице она обращалась к ним. Странная особенность альгойских стариков. Неужели раньше здесь все так говорили? Трудно себе представить. А может, это просто старческий маразм и сам он с годами обретет такую же привычку?

Полицейские уселись на диван и, как ни сопротивлялись, не смогли отговорить хозяйку, желавшую попотчевать их травяным чаем. Клуфтингер воспользовался ее отсутствием и осмотрел жилище. Духота стояла оттого, что все окна оказались плотно закрыты, хотя на улице уже становилось жарко. Тоже стариковские причуды, решил он. И его родители предпочитали в доме тропическую жару.

Большие напольные часы возле старинного комода — обе антикварные вещи явно немалой ценности — показывали четверть двенадцатого. Клуфтингер глянул на свои часы: точнехонько, минута в минуту.

— Не врут, не врут, — раздался хрипловатый смешок.

Клуфтингер и не заметил, как Лина Лутценберг вошла в комнату. Несмотря на тяжелые ботинки, ступала она почти бесшумно. Может быть, причиной тому служили толстые половики, расстеленные повсюду.

— Я ставлю их по телевизору, — с гордостью сообщила она, выставляя перед гостями две чашки. — Сбор из моего сада, бузина и липовый цвет. Хорошо для нервов, потому что пот пробивает.

Старушка уютно угнездилась на скрипучем стуле, и Клуфтингер отметил про себя, что она успела причесаться и натянуть поверх халатика шерстяную кофту. Странно, как ее еще не хватил тепловой удар.

— Пробовать-то будут? Это вкусно. — Она выжидающе посмотрела на Майера, потом перевела взгляд на Клуфтингера.

Того от одного вида дымящейся чашки пробил пот. Тяжелый дух свежесодранной коры поднимался от темной густой жидкости. Пить ее не хотелось, но Клуфтингер не мог обмануть ожидания хозяйки, так по-детски радующейся возможности удивить дорогих гостей своей ворожбой с травками.

С кривыми улыбками, больше смахивающими на гримасу зубной боли, оба схватились за чашки, чтобы с преувеличенным одобрением знатоков тут же отставить их в сторону. Старушка осталась довольна.

Теперь контакт был налажен, и Клуфтингер открыл рот, чтобы задать пару вопросов о родственниках Лины Лутценберг, но не успел вымолвить и слова. Она завязала разговор сама.

— Как там дела в полиции? Нелегко приходится? Столько всего говорят! И по телевизору показывают. Такие страсти творятся!

Клуфтингер хотел успокоить старушку, мол, не все так страшно, как кажется, но ее уже понесло дальше:

— Как, он сказал, того зовут? Майер, да? А не родня ли он Фрицу? Я в школе училась с дочкой того Фрица. Вай, какая была отличница, как же ее там звали?.. Вай, Майер и звали. А тот Фриц уж помер. Да как помер! Мне тогда аж плохо сделалось. Он должен спросить того…

— Да-да, фрау Лутценберг, обязательно спрошу, — успел вклиниться Клуфтингер, — а сейчас мы хотели бы узнать о вашем племяннике.

Старушка замолчала и задумалась. Комиссар обменялся с Майером взглядами: оба пришли к выводу, что ничего путного они тут не узнают.

— О вашем племяннике, — повысил голос Майер.

— Чего он раскричался? — обиделась Лина Лутценберг. — Я хоть и старая, а все понимаю.

Клуфтингер скрыл зловредную ухмылку глотком чая.

— А теперь попробуем моего ликерчика на травках. — Хозяйка посчитала инцидент исчерпанным, равно как и предварительные переговоры.

Протесты снова не помогли. Она достала из шкапчика склянку темно-зеленого «свойского». И это подношение полицейские отважно глотнули, после чего дружно потянулись к чашкам, ибо глотки обожгли так, будто они хватанули по стручку острого перца чили. Клуфтингер взмок и не постеснялся снять легкий пиджак, хоть и знал, что станут видны темные пятна пота под мышками на рубашке. Но больше он уже не выдержал бы.

— Он взопрел? — спросила Лина Лутценберг с лукавой улыбкой. — А что я говорила?

Она легко поднялась и пошла к окну. Спасение! Клуфтингер зажмурился в предвкушении струи прохладного воздуха, которая осушит капли пота на лбу, но из грез его вырвал резкий скрежещущий звук. Оказалось, старуха, вместо того чтобы открыть окно, задернула штору. Обычно не склонный к панике Клуфтингер ощутил приступ клаустрофобии. Бросив взгляд на Майера, он понял, что у того дела обстоят не лучшим образом.

Комиссар со вздохом поднялся, чтобы размять ноги. Пот лил с него в три ручья, рубашка прилипла к спине.

— Пожалуйста, фрау Лутценберг, расскажите о вашем племяннике! Хорошо бы о его студенческих годах, — взмолился он.

Пока она, опустив голову, размышляла о том, что помнит из тех лет, Клуфтингер схватил стоявшую на комоде фотографию в рамке и принялся ею обмахиваться.

— Ну что сказать? Вай, да он тогда жил в Мюнхене. Знаете, девчонкой я тоже ездила в Мюнхен, когда еще…

— Фрау Лутценберг, прошу вас, не отвлекайтесь от темы. Вы знали сокурсников племянника? Вахтера, например?

Клуфтингер терял терпение. Или старуха поведает что-нибудь удобоваримое, или он пулей вылетит из этой парилки. От махания у него уже отваливалась рука.

— Вахтера? А как того имя?

— Филипп! — заорал Майер, внося свою лепту в подстегивание разговора. — Филипп Вахтер.

— Вай, Филипп, того я почти запамятовала. А ведь бывал у нас. Еще когда жена Роберта не померла. И что ведь с ней приключилось-то! Такое несчастье, Роберта тогда чуть удар не хватил… — Заметив бешеный взгляд комиссара, она испуганно вздрогнула. — Да, так вот. Тот Филипп… Такой милый мальчик. Вахтер вроде, да. А как он поживает?

Клуфтингер закатил глаза. Торчать здесь дальше и впрямь не имело смысла. Лучше позже прислать сюда кого-нибудь из подчиненных, чтобы снять показания под протокол. Тогда ему останется только просмотреть бумаги — дешево и сердито.

Он поставил рамку на комод и решил дежурной фразой положить мукам конец:

— Большое спасибо, вы нам очень…

Он оборвал себя на полуслове, развернулся и снова схватил фотографию, которой секунду назад спасался от теплового удара. На ней возле креста на вершине горы мужчина лет пятидесяти обнимал за плечи юношу. Оба улыбались в камеру. Младшего Клуфтингер знал. Это был тот самый парень, за которым он гонялся на кладбище.

Ужас сковал его члены, ужас узнавания. И он, хотя от духоты туго соображал, а от волнения ему сделалось плохо, сумел взять себя в руки и спросить как можно спокойнее:

— Кто это?

Лина Лутценберг взяла снимок у него из рук и сощурилась так, что лицо ее совсем уж стало напоминать печеное яблоко. Судя по всему, фотография стояла на комоде много лет, и люди на ней были ей хорошо знакомы, но она неспешно вынула из нагрудного кармана очки, одной рукой аккуратно раскрыла дужки и принялась внимательно рассматривать фото. Комиссар сдерживался из последних сил.