Чтение онлайн

Петер Шёнмангер скрипел зубами, но пока помалкивал.

— И какими средствами достигалось ускорение процесса? — искренне полюбопытствовал Клуфтингер.

— В общем и целом дело там в видоизмененных бактериальных культурах. Новые культуры выращивались по особой технологии, детали вы можете выяснить у экспертов. Но в специальных изданиях эту методику воспевали как перевод всего молокоперерабатывающего производства на прогрессивный путь. Вначале не имелось никаких сведений о побочных эффектах, только об исключительных преимуществах в издержках производства. Представьте себе, что это значило для нас! Мелкие и средние хозяйства экономили бы колоссальные средства. Продукт созревает на раз-два и через несколько дней или недель уже готов к реализации…

Клуфтингер онемел, ему даже не приходилось подстегивать собеседника. Шёнмангер-младший между тем в бешенстве вылетел из кабинета.

— …А сразу после внедрения товара на рынок возникли проблемы: выяснилось, что продукты оказывают негативное воздействие на здоровье, особенно у пожилых и людей с ослабленным иммунитетом. Наносят тяжкий вред желудочно-кишечному тракту. Понятия не имею, почему этого не выявили тесты на лабораторной стадии. Тут началась паника, изъятие всех партий из оптовой и розничной торговли, фирма не только понесла колоссальные убытки, но потеряла даже испытанную клиентуру, все контракты оказались расторгнуты. И все, персона нон грата на рынке. Вахтера, разумеется, уволили с позором.

«Вон оно что, — размышлял Клуфтингер, — тот скандал, который в свое время старались замять, но уши все-таки вылезли. Интересно, а как Вахтер попал в Кругцелле?» Однако спрашивать не пришлось. Переведя дух, Шёнмангер продолжил:

— Я по своим каналам узнал, что Вахтер отчаянно ищет работу Его не брали ни в одну лабораторию. Шила в мешке не утаишь, никто не хотел попасть в подобное положение, возможно, и с худшими последствиями. К тому же одно имя виновника скандала могло поставить любую компанию под удар. Да, он был виноват в допущенной халатности, каким бы профессионалом ни числился. Поговаривали даже, будто он намеренно сфальсифицировал результаты тестирования, но я в это не верю… Так вот, он искал работу, нам требовался специалист. Дела у нас тогда шли не блестяще. Мы выпускали классическую линейку сыров, и впереди брезжил близкий конец. Знаете, как крупные заводы подминают под себя мелкого производителя? Новые сорта, разнообразные вкусовые оттенки — вот он, абсолютный тренд семидесятых. Спросом начала пользоваться не традиционная продукция высокого качества, а новомодные изыски. Все старались предложить как можно больше новых сортов по приемлемым ценам. Тогда захлестнула волна моды на низкокалорийные продукты. Если мы хотели выжить, требовалось на ходу прыгнуть в уходящий поезд. И Вахтер, возможно, стал нашим последним шансом.

— И как, вы сразу сошлись с Вахтером? — Задавая вопрос, Клуфтингер подумал, что ему необходимо время, чтобы все это переварить.

— Рыночная стоимость Вахтера как специалиста в то время упала, и мы могли себе его позволить. Тем не менее нам пришлось поднатужиться, чтобы создать и оборудовать отдел инновационных разработок. Такого у нас не имелось. Но и выхода не было: либо инвестировать в развитие, либо быть поглощенными крупнейшим конкурентом. Стервятники уже кружили, мы все поставили на карту. И этой картой стал дизайнер пищевых продуктов по фамилии Вахтер. Он оказался на грани, а мы дали ему работу. Но и он знал свою ценность для нас.

Шёнмангер умолк. Он выглядел чрезвычайно утомленным.

— Вот вам и предыстория, остальное известно. Хочу лишь еще раз подчеркнуть: для нас он был не проклятием, а спасением. Конечно, поначалу многие в отрасли на нас косились и даже критиковали за такой выбор. Но репутация нашей фирмы безупречна, мы и поныне ежедневно подтверждаем ее качеством продукции.

Этими словами Шёнмангер дал понять, что разговор исчерпан. Он посмотрел на часы и беспокойно заворочался в своем кресле. Но прежде чем поблагодарить его — искренне — за прямоту и откровенность, Клуфтингер должен был задать еще один вопрос:

— Вы знали господина Лутценберга?

— Лутценберга? Погодите, имя мне кажется знакомым. Не подскажете?

— Роберт Лутценберг. Коллега Вахтера по институтским разработкам.

— Точно, Роберт Лутценберг. Да, я знал его. Он тоже сошел с дистанции после того скандала и обосновался где-то в Бёзершайдэгге. Дизайнером он уже не работал, а держал небольшое хозяйство. Умом особо не блистал, если хотите знать мое мнение. Так, неудачник. Он тяжело болел и недавно умер от этой болезни. Сведения я по большей части получал из нашей газеты да пару раз встречал его на приемах Объединения сыроваров. Там же до меня дошли слухи, что люди, принявшие его хозяйство, давали объявление в «Информационном листке», будто собираются продолжать в том же духе, почти по-крестьянски. Не поймите меня превратно, я уважаю тех, кто может под всеми ударами устоять на ногах. Но эта тема, господа, уведет нас далеко. — Глава фирмы опять бросил беспокойный взгляд на дорогие наручные часы.

И полицейские, распрощавшись, предоставили ему заниматься насущными делами.

Время в пути до президиума Клуфтингер не мог использовать для размышлений. Думать он умел только в одиночестве. В авто иногда получалось, но только рядом с женой. Супруги так притерлись друг к другу, что уже давно молчание, затянувшееся на полчаса, не было им в тягость. Эрика называла это «индейским трансом» и сравнивала своего мужа с вождем краснокожих, который часами сидит перед вигвамом и невидящим взглядом смотрит вдаль, не проронив ни слова. И каждый из соплеменников знает — так она считала, — когда он наконец произнесет «ух!» или «фью!», это будет квинтэссенцией долгих размышлений.

Клуфтингер с ней соглашался. Но почему-то другие каждые три минуты считали своим долгом вывести его из раздумий каким-нибудь глупым замечанием. Подчиненные знали, что он не любит обсуждать что-либо по горячим следам, и болтали без умолку о проезжающих мимо машинах или очистных установках на обочине, о гигиене и антисанитарии.

В президиуме комиссар поспешно скрылся в своем кабинете — подумать все-таки надо.

Разумеется, ему то и дело мешали. Больше всего досаждали с обработкой документации, изъятой из квартиры Лутценберга. Потому канцелярская рутина заняла больше времени, чем он рассчитывал. К концу рабочего дня он взбунтовался и, выйдя в приемную, распорядился, что беспокоить его можно лишь в том случае, если убийца придет с повинной.

Помимо этого, он попросил фрейлейн Хенске назначить на двадцать часов совещание в конференц-зале для всех, занятых в расследовании. Это стало сигналом: домой сегодня никто не уйдет вовремя. Понимая, что восторга это не вызовет, он коротко извинился перед секретаршей за вынужденные меры и удалился к себе.

Разумеется, все сотрудники криминальной полиции знали, что любой рабочий день мог стать ненормированным, хотя в Кемптене такое случалось крайне редко. Определенно кто-то из коллег назначил на вечер встречу или даже свидание, более пожилые сожалели о том, что пропустят обзор новостей или любимое шоу, но никто не роптал на переработку. Каждый понимал и соглашался — дело есть дело, особенно такое громкое, как нынешнее.

Клуфтингер наконец-то мог расслабиться. Он снял туфли, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, даже ослабил ремень и, пока никто не видит, расстегнул крючок на поясе брюк, который слишком давил на живот, а потом вытянулся на диване, чтобы предаться умственной работе.

Внезапно зазвонил телефон. Комиссар встрепенулся. Должно быть, он чуток задремал, но часы показывали уже девятнадцать пятьдесят семь. Звонила Санди, предупреждая о начале совещания. Он откашлялся и попросил ее несколько минут обождать. В том, что он заснул, ничего удивительного не было — сегодняшний день вымотал все силы. Но надо хотя бы немного подготовиться к обсуждению.

Все оказались в сборе, когда шеф с секретаршей десять минут девятого вошли в конференц-зал. Клуфтингер начал с отчета о посещении сыродельного завода в Кругцелле. Он даже удивился самому себе, как профессионально излагал, хотя времени на подготовку не хватило. Коллеги слушали затаив дыхание, а комиссар испытывал гордость за то, что появились первые результаты и было о чем докладывать. Впрочем, не только гордость, но и облегчение, которое во многом объяснялось появлением Лоденбахера. Тот бесшумно проскользнул в зал и занял место прямо у входа. О ходе следствия на текущий день руководителя управления полиции информировали, но сведения комиссара стали и для него новостью. Он слушал сдержанно и благосклонно.