Чтение онлайн

– Друг мой, Аркадий Павлович! – заторопился Выжлов. – Вы никак от Дениса Львовича. Ну что? Каково его мнение?

Я был совершенно сбит с толку.

– Как? Вы не знаете? Что же, вам не принесли?

– Да о чем вы?

Выжлов достал из папки несколько писем и сунул мне в руки.

– Вот, держите. Дорогой мой, какой комераж! Мало нам убийств, так пожалуйста, полюбуйтесь, что затевается на похоронах!

Мне было известно, что похороны планируют назначить на пятницу. Было известно и то, что всю организацию взял на себя Иван Федорович. По долетевшим до меня слухам, после выхода из участка стал он еще более молчалив и желчен. Меня он не навестил, но я на это и не рассчитывал. Было странно другое – с момента освобождения он вообще не нанес ни одного визита, а посетителей, что пытались выразить ему свои чувства, довольно бесцеремонно выпроваживал. В дом Трушниковых он не вернулся – снял номер в средней руки гостинице и даже с Ольгой Михайловной не поддерживал никаких сношений за исключением одного визита, когда он ей объявил, что готов взять на себя все хлопоты и что сделает все «как нужно». Дядя мой следил за ним с большим волнением. Он ожидал, что тот «выкинет фортель», и оказался прав.

Переданные мне письма скрывали настоящую бомбу. В первом конверте на карточке из прекрасной шелковой бумаги с траурной каймой и фигурой склоненного ангела было приглашение от имени семьи покойного принять участие в траурных мероприятиях в связи с трагической смертью Дмитрия Васильевича Трушникова. Сообщалось, что отпевание начнется в десять часов утра, в пятницу …мая …года в Успенском соборе города. Во втором конвертиз и, (с карточкой попроще) приглашал ровно в то же самое время посетить отпевание девицы Варвары Тихоновны Дрыкиной (Тюльпановой) в церкви Покрова Пресвятой Богородицы в Петровском. В третьем же письме выражалась надежда на то, что получатель захочет поприсутствовать на молебне о здравии и скорейшем возвращении домой Александра Васильевича Трушникова в те же десять часов, но в Ильинской церкви.

– Боже мой… – протянул я. – Какой ужас. Какой удар для несчастной Ольги Михайловны… И многие получили вот этакое?

– Ха, да полгорода. Нет, есть те, кто получил только приглашение в Покровскую. Всякие там актерки, гризетки, швейцары и прочие… pas de notre milieu, [48] вы понимаете. Но прочие, приличная публика… в большинстве своем получили весь набор-с. Вот это, – Выжлов постучал рукой, затянутой в светло-серую перчатку, по стопке конвертов, – действительно происшествие. И поверьте, Аркадий Павлович, оно может сильно подпортить карьеры многим. И ведь этот чертов foundling [49] , этот парвеню прекрасно знает, что делает. Это просто терроризм, если хотите знать, и идеология-с! Вот вам, дескать, всех на одну доску поставил. И миллионера, и, скажем, женщину полусвета, и, натурально, убийцу, который отца заколол и брата цианидом отравил! Ведь это дойдет до нужных ушей. Ведь и преподнести можно как бунт-с, вот ведь в чем штука. А что власти? Что мы делаем? Нет, я прямо сейчас еду к вашему уважаемому дяде с докладной запиской. Мое дело – вовремя донести ситуацию, свое видение. Дальше пусть уж он как губернатор… А просто наблюдать за происходящим, как советует ваш дорогой доктор, я позволить себе не могу-с.

Он хотел захлопнуть дверцу, но я вцепился в нее что есть силы.

– Петр Николаевич, вы видели Самуловича? Умоляю, скажите, где он. Я не могу его найти.

– Было бы из-за чего переживать. Даже завидую вам. По мне так, вот как на духу, лучше бы ваш товарищ хоть на неделю пропал. Каждый день то записка, то сам приходит. И все требует, требует чего-то. Впрочем, может, вы его отвлечете. Поспешите сейчас в чайную, что напротив второго участка. Он туда направился. Видно, крови нашей недостаточно выпил.

Выжлов нервно усмехнулся, крикнул «пошел», и экипаж загромыхал по булыжникам в сторону губернаторского дома. Я постоял немного и двинулся к участку. Все было странно, ненормально.

На площади перед участком, отражая небо, блестела огромная лужа. Квартальный в будке дежурно хмурился и покрикивал на снующих мальчишек. У входа в чайную курил приказчик. Я заглянул внутрь. Посетителей было мало. Борис, если и заходил сюда, то, вероятно, уже ушел. Я оглядел округу, чертыхнулся. Сунулся в участок, в трактир на соседней улице. Все мимо. Окончательно раздосадованный, я повернул к дому. Настроение было ужасным. Иван Федорович с его неуместными приглашениями, несомненный скандал, который за ними последует. Эта пропажа Самуловича, его скрытность. Перипетии последних месяцев. Все угнетало меня. В дом я вошел в крайнем раздражении. Кинул Марфе шляпу, плед. Она что-то закудахтала, но я бросил на нее такой огненный взгляд, что бедная старушка только махнула рукой и зашаркала в кухню.

Я поднялся по лестнице и с удивлением принюхался. Пахло чем-то неприятным. Я толкнул дверь в свою комнату и остолбенел. В кресле у окна сидел Антипка. В одной руке у него была баранка, другой он чесал ногу. Я оторопел.

– Ты что здесь делаешь?

– Вас жду, дядька. Меня хозяйка сама пустила, – сразу ушел он в оборону. – И я ничего не трогал, не думайте. Очень надо. Меня до вас доктор послал.

– Ладно, ладно. Не обижайся. Сиди.

– Сиди… уж насиделся. Мне вот вам записку велели передать. А вас все нет да нет.

Он порылся в кармане и протянул мне бумажку. Рукой Бориса было написано следующее: «Дорогой Аркадий! Прошу тебя приехать в „Тихую пристань“. Если будут вопросы, скажи, что едешь по делу на встречу с сестрой Агриппиной по благотворительным делам. Твой Б.» Я повертел записку, надеясь найти какие-то дополнительные пояснения, потом воззрился на моего гостя. Он снова грыз бублик и чесался. Я решил обязательно отдать кресло в чистку.

– Так, хорошо. Только что это все означает? – снова начал я раздражаться.

– Как чего? – дернул мальчик плечами. – Ехать вам надо скоренько, раз сам зовет.

– Сам? Надо же.

– А что вы смеетесь? Я доктора уважаю. Если мне человек добро, если… да вам не понять. – Он смерил меня оценивающим взглядом и махнул рукой. – В общем, я – не крыса. Я добро помню. И если кто говорит что плохое про доктора, так я ничего плохого не видал.

Я помотал головой.

– Околесица какая-то. Только что же ты расселся, если ехать надо. Пошли, возьмем извозчика. Черт…

– Вот говорю вам, говорю – вы не понимаете. Вам-то ехать одному велено, а коли спросят, так сказывать, что к монашке. Стало быть, секретно! Мне с вами никак нельзя. Я здесь до сумерек досижу, а после уж задами. Я сюда крался, ух, извелся весь. Светло и, как на грех, ясно, нет чтобы хоть дождь. Так что давайте поскорее. Вас ждут уже.

Он бросил свою баранку и сложил руки. Я помялся еще немного (не выполнять же мне, право слово, команды мальчишки). Кликнул Марфу, распорядился покормить гостя и проводить его вечером через черный ход. Вышел на улицу и поехал в постоялый двор.

Этот визит, записка, все происшествия последнего дня полностью выбили меня из колеи. Все во мне клокотало. Я страшно злился, и больше всего – на Бориса: не навестить меня ни разу, запить, прислать ко мне какого-то оборванца буквально с повелением «немедленно прибыть». При этом никаких пояснений, ничего. Да что он себе воображает? Я поудобнее устроил руку в повязке и предался весьма бестолковым размышлениям. Мысли мои бегали по кругу от предположений о тяжелом запое Бориса, через таинственное его послание и обратно. В этот круг лезли мысли об опиуме, о предстоящем скандале на похоронах, об Иване Федоровиче. В общем, когда я подъехал к «Тихой пристани», я был взвинчен до последнего предела.

Извозчик подкатил ко входу, я расплатился, поднялся по ступеням и постучал. Не открывали долго, наконец раздались грузные шаги, и какая-то неопрятная баба пустила меня внутрь.

– Я к господину Самуловичу, – буркнул я довольно нелюбезно.

Баба пожала полными плечами и махнула рукой куда-то наверх.

– Четвертый нумер, – буркнула она. – Неплохо бы на чай дать, а то жилец-то скуповат.

Я, как всегда в таких ситуациях, смутился, зачем-то действительно сунул ей в руку медяки и поспешил вверх по лестнице. В коридоре было сумрачно, пыльно. Четвертый номер находился в самом дальнем конце. Я несколько раз споткнулся, пока дошел до нужной двери, постучал, получил приглашение войти. Внутри оказалось совсем темно. Окна были забраны ставнями, и скудный свет весенних сумерек пробивался сквозь щель, прочерчивая серую, размытую линию на темном фоне.