Чтение онлайн

Я и сам склонялся к тому, чтобы идти к Варваре Тихоновне. Сам себе объяснял это тем, что ее мне было по-человечески жалко много больше, чем Дмитрия, однако было тут, видимо, и нежелание наблюдать скорбь известной вам особы по умершему. Боялся я увидеть приметы истинного чувства, что проступают явственно в такие минуты. Впрочем, я тогда не вдавался в такой самоанализ, а просто был рад, что теперь имею твердые основания сделать по-своему.

Мы посидели еще какое-то время и отправились спать. На следующий день я с самого утра отправился к дяде, чтобы обсудить с ним мое решение. Он не только не стал меня отговаривать, но прямо поддержал.

– По чести сказать, mon cher, я бы тоже в Ильинскую пошел. Что такое этот Дмитрий Васильевич? Я его и знал-то мало. Больше десяти лет его тут не было. А Тюльпанова… она наша, городская. В иные годы, признаюсь, и я на нее засматривался. Удивлен? Жалко Варвару. Красивая женщина. И смерть такая – врагу не пожелаешь. Ты уж и от меня поклонись там, а я цветы пришлю. Какой дьявол все-таки этот Иван Федорович! Что он этой выходкой хотел сказать, вы с Борисом как считаете?

Я пожал плечами.

– Он ко мне в присутствие приходил, – продолжил Денис Львович, – имущество свое распродает. Уезжать, что ли, хочет. Не знаешь куда? Впрочем, и скатертью дорога – одной головной болью мне меньше. Хотя и жаль его. Дельный человек, а вот обиделся на весь свет. Прощать нужно, дружок. Нет, не людям. Жизни прощать. Это я тебе как старик говорю. И не потому, что так церковь учит. Просто тяжело жить, не простивши. Самому же тяжело.

– Да ведь не все простить-то можно.

– Все, Аркадий. Все можно. А обида – она душу разъедает. Вон посмотри на Ивана Федоровича. Уж и обидчик его в могиле, а он все мечется. И ведь это начало только. Боюсь, как бы дальше он не наворотил дел. Такие вот в Народную волю идут, в бомбисты.

Много раз потом вспоминал я этот наш разговор, хотя в тот день и не показался он мне чем-то важным. Я спешил, какие-то дела, суета. Кинулся чистить костюм, покупать новую сорочку, цветы. К Самуловичу в тот день не поехал. Вечером получил три записки, об одном и том же деле. Первая пришла от дяди, он сообщал, что после поминок по Дмитрию Васильевичу, вечером в шесть, будет вскрытие завещания. Вторая была от Ивана Федоровича, с официальным уже от семьи приглашением на «оглашение последней воли». В третьей записке Борис просил меня «как-нибудь добиться приглашения и приехать на чтение духовной завтра в шесть к Трушниковым». Я подивился такому ажиотажу, и в то же время мне было приятно, что столь разные люди считают важным мое присутствие на столь деликатном мероприятии.

Я лег спать, но долго ворочался. Дурные предчувствия терзали меня, волнение было столь сильным, что я несколько раз вставал и ходил по комнате, пытаясь справиться с нервами. Наконец, тяжелый сон сморил меня.

Утро выдалось солнечным и теплым. Яркие лучи пробивались через ситцевые занавески, ласкали теплые бока самовара. Я тщательно оделся, поместил руку в перевязь. Накинул плед и вышел на улицу. Звонили колокола. На Соборной уже теснились нищие в ожидании богатых похорон. Я нанял ваньку и поехал на Подол к Покровской. Движение было плотное. Весь город был ажитирован до крайности. Мы с трудом пробились по Дворянской, свернули в проулки. Не доезжая до церкви, я соскочил, решив пройтись немного пешком и успокоить нервы. Все подходы к церкви тоже были запружены народом. Я с огромным букетом и рукой на перевязи с трудом прокладывал себе дорогу. К счастью, меня заметил знакомый церковный сторож и помог пройти внутрь. Меня окружила грустная, напоенная ладаном тишина. Людей было много, но разговоров почти не вели. Я встал у окна и оглядел присутствующих, пытаясь найти Александра Васильевича. Впрочем, я понимал, что в церковь он придет вряд ли. Скрыться здесь было совершенно невозможно. Началась служба. Загудели колокола. Народ расступился, от дверей к алтарю пронесли закрытый гроб, установили его на покрытом парчой возвышении. «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится…» – поплыло над головами. Солнечный луч пробивался через витражное стекло окна и падал на лакированную дубовую крышку. Пыль, дым от воскурений кружили в этом многоцветном луче в такт молитвам. Грустно и строго смотрели лики святых со стен. А у меня перед глазами стояла Варвара Тихоновна в том самом тесном, жалком голубом платье, в котором увидел я ее впервые. Горло мое сжалось, я заплакал.

На кладбище было людно. Ближе к могиле стояли соседи, бывшие коллеги по театру, антрепренеры. Чуть сбоку жались офицеры, несколько мужчин в штатском. Были и дамы хорошего общества, и семейные пары. Дальше шла самая разная публика. Тюльпанову в городе действительно любили и жалели. Смерть ее словно стерла все скандалы и сплетни, оставив лишь образ красивой, талантливой и в чем-то очень наивной женщины. Я крутил головой, пытаясь углядеть Трушникова, но увы. Он не появился.

На поминки я уже не поехал, вместо этого зашел в «Орла» и заказал себе обед со спиртным. Там в одиночку и помянул Варвару Тихоновну.

– Аркадий, ты что, напился? С ума сошел?

Борис поджидал меня у дома Трушниковых. Увидев, как я неловко вылезаю из экипажа и путаюсь в пледе, он подскочил ко мне, втащил через ворота во двор и прижал к столбу.

– Ты что, не понимаешь, что сейчас, может, самое важное случится? Завещание! Нашел время раскваситься, право слово.

– Оставь меня. Я был на похоронах. Все умерли, Боря, все кончено, и деньги – пыль.

– О… на философию повело. Плохо дело.

– Ох, Борис. Ты – умный человек, но ты не можешь чувствовать, как я… как мы!

– Не могу, конечно, не могу. Ну-ка, понюхай.

Он провел у моего носа склянкой. Из глаз у меня брызнули слезы.

– Вот, а теперь на, пожуй, – он сунул мне что-то гадкое в рот, – и лицо холодненьким. Вот водичкой умоемся. Да не пихайся. Ты мне нужен активный и трезвый. Вот, вытрись – и вперед!

Самулович потащил меня ко входу. На подъездной дорожке разворачивалась старенькая бричка, только что высадившая седока. Тот самый поверенный, что был мне памятен еще по завещанию старшего Трушникова, поднимался по ступенькам. В руках он сжимал портфель. Мы поспешили за ним. Швейцар распахнул двери и принял верхнюю одежду. Мы прошли наверх.

Круглая гостиная, так памятная по прошлым посещениям, была ярко освещена. Зеркала завешены черным, запахи ладана и сосны еще витали в воздухе. На секунду мне стало страшно. Настолько все было похоже на тот вечер, когда вскрывали духовную Василия Кирилловича! Та же комната, тот же поверенный, то же серое с большой черной каймой платье на Ольге Михайловне, те же приглашенные. В какую-то безумную секунду я поймал себя на мысли, что ищу глазами Дмитрия Васильевича. Я потер лицо руками и опустился на стул.

Поверенный, что шел все это время с нами, подошел к Ольге Михайловне и что-то ей тихо сказал.

– Господа, – поднялась она. – Вы помните Афанасия Валериановича, который занимался делами моего покойного супруга. Дмитрий… тоже обратился к его помощи. – Она прижала ко рту платок и отвернулась.

Поверенный понимающе кивнул, раскрыл портфель и откашлялся.

– Спасибо, Ольга Михайловна, – голос у него был звучный, хорошо поставленный. – Позвольте выразить мои соболезнования. Скорбный, очень скорбный повод. Не мог представить, что так скоро вынужден буду снова посетить этот дом. Однако дело есть дело. Господа, Ольга Михайловна, позвольте коротко описать некоторые обстоятельства.

– Да давайте уже! Мы все ждем! – крикнул Оленев.

Все зашумели, возмущенные этой выходкой. Поверенный же возвысил голос и продолжил:

– …апреля сего года я был вызван в участок, где в то время под следствием содержался Дмитрий Васильевич Трушников. По его просьбе прямо в участке в присутствии трех свидетелей и строго в соответствии с требованиями, регулирующими порядок составления завещаний, изложенными в десятом томе Свода законов Российской империи, был составлен документ, который я имею честь сегодня огласить.