Чтение онлайн

Агентство «Нескучный сад» приступило к выполнению четвертого и последнего пункта. Этот пункт был самым дорогостоящим.

Они скрылись от всего света в прекрасном замке среди зеленых полей Средней Англии, где бродили стада белоснежных овец, напоминая облака, спустившиеся на землю. Они проводили целые дни в обществе друг друга, болтали обо всем, что приходило им в голову (по счастливому совпадению маэстро Мадзини неплохо знал русский язык, хотя и говорил с заметным иноземным акцентом). Они пили красное вино, ели яблочный пудинг и строили планы относительно совместной работы. Да, именно только относительно совместной работы, а не относительно того, о чем вы сейчас подумали, — ведь мистер Мадзини оказался, как ни печально это признать, всего лишь безнадежным влюбленным в нее импотентом, как он сам объяснил.

— Это трагедия всей моей жизни, — стыдливо произнес он, пряча глаза. — Когда-нибудь я расскажу вам об этом, дорогая, и вы содрогнетесь…

Такое положение дел устраивало Лидию, придавало острый привкус всему происходящему. Собственное признание синьора Мадзини снимало с Лидии все обязательства сексуального характера, обычно возникающие в процессе совместной работы мужчины и женщины еще не пенсионного возраста. Они творили кино — и только кино. Они соединились в искусстве и ради искусства. Их платоническая любовь должна придать картине тот самый тонкий элегический шарм, который возникает при слиянии русской духовности с итальянской страстностью на английской почве.

— Я хочу снять фильм о вас, моя дорогая, — признался ей Роберто за бокалом коллекционного вина из подвалов замка лорда Беркли. Упомянутый лорд, которого Лидия на протяжении месячного проживания в его владениях так и не увидела, был другом режиссера. Он любезно предоставил им уютное средневековое гнездышко, где по вечерам в темных извилистых переходах можно было увидеть колеблющееся пятно семейного привидения, а крысы спокойно шуршали длинными хвостами по каменному полу, подбирая крошки недавнего ужина.

Романтической обстановке соответствовал и нежный голос чаровника Роберто, который страстно произносил слова восхищения. Они отдавались отчетливым эхом в темных углах парадного зала, по площади равного примерно четырем футбольным полям вместе с трибунами для зрителей.

— Любой самый лучший сценарий не годится для вас, потому что не может раскрыть вашей индивидуальности, вашей необыкновенной души…

Лидия таяла, как лед, опущенный в горячую воду. Ну какая женщина пропустит мимо ушей замечание о своей неповторимой индивидуальности и прекрасной душе, в существовании которой она не сомневается! Очевидно, Роберто Мадзини был неплохим психологом. Он знал, что для любой особы женского пола, как нож в печени, слова о том, что ее любят только за ее ангельское личико, если, конечно, личико у нее действительно ангельское. Очевидно, он читал Достоевского и всегда, прежде чем приступить к решающему разговору с дамами, повторял себе слова инфернальницы Грушеньки: «Полюбите нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».

Лидия безоглядно верила своему платоническому поклоннику. Вся ее прошлая жизнь казалась плохим кинофильмом, случайно просмотренным в пустом зале собственного одиночества.

Между тем шустрый маэстро, не желая даром терять времени, выписал из Америки бойкого горбоносого сценариста, блестяще говорившего по-русски с характерным одесским говорком. Поболтав с героиней будущего фильма, сценарист важно покивал и на пару дней закрылся в спальне покойной супруги лорда Беркли, невинной жертвы собственного племянника. Там к его услугам был сейф с крепкими алкогольными напитками, несмываемое кровавое пятно на полу и прекрасный вид из окна на снежных овечек, идиллически пасущихся на холмах.

Через несколько дней сценарист, опухший не то от сна, не то от неумеренного потребления допинга, выполз из спальни, пошептался о чем-то с Роберто Мадзини и, зажав заветный сценарий под мышкой, отбыл в неизвестном направлении, так и не ответив на расспросы любопытствующей миссис Марушкиной.

Еще через неделю пасторальное времяпрепровождение двух влюбленных было нарушено бандой киношников, которая прибыла на двух грузовых фургонах, доверху забитых аппаратурой. Начались съемки.

И тут же Роберто, милый, галантный Роберто, последний рыцарь уходящего века, мгновенно преобразился в василиска с огненными глазами и одновременно в брызжущего ядовитой слюной дракона. Он бегал по съемочной площадке (то есть по всему замку) и производил шум, достойный аэробуса на взлетной полосе. Он орал на всех. Орал на помощника режиссера, на звукооператора, на осветителей, на невинных костюмеров, которые, вместо викторианских костюмов, подсовывали ему русские сарафаны с кокошниками. Возможно, все конфликты объяснялись просто — участники съемочной группы ни бельмеса не понимали из сказанного своим руководителем, поскольку он орал исключительно по-итальянски.

Даже Лидия — сама Лидия, ее величество королева картины, — и та попала под гильотину творческой принципиальности Мадзини. Роберто орал и на нее, бесконечно заставлял переснимать сцены и требовал невозможного. Причем он даже не удосужился ознакомить ее со сценарием, а сама актриса побоялась вызвать гнев грозного бога съемочной площадки, мечущего громы и молнии и все тяжелое, что попадется ему под руку.

Лидию то гримировали древней старухой, то как шестилетней девочке повязывали игривые бантики. В летний зной, когда листва деревьев замирает в раскаленном воздухе, который вливался в легкие как жидкий металл, режиссер заставлял ее рядиться в роскошные русские меха и обливаться потом на солнцепеке. В прохладные дни, когда влажный ветер с моря диктовал необходимость накинуть на плечи что-нибудь потеплее, безжалостному Роберто приходило в голову, что самое время для съемок обнаженной натуры на лоне природы. К концу съемок Марушкина похудела на шесть килограммов четыреста восемьдесят граммов, чего не могла добиться в течение года, и ее одолел чудовищной силы насморк.

Но жестокого Роберто это не остановило. В самый ветреный, в самый промозглый день изо всех дней английского лета он потащил всю съемочную группу на побережье, загнал Лидию в ледяную воду и заставил ее киснуть там добрую половину дня и значительную часть безлунной ночи, изображая при этом наслаждение водными процедурами. После этого Лидии и закралась в голову крамольная мысль, что давешние разговоры Роберто о его великой любви, мягко говоря, сильно преувеличены. Второй мыслью было следующее подозрение: возможно, пылкий Роберто находится в сговоре с ее мужем и поставил целью загнать невинную жертву в могилу.

Ее напарниками по мучениям были англоязычные актеры, которые за время съемок выучились многим популярным русским словам из тех, что пользуются повышенным спросом для надписей в подъездах. Высокий, скандинавского типа парень по имени Стив (фамилии его Лидия так никогда и не узнала) был ее партнером по любовным сценам. Эти сцены снимались каждый день до изнеможения во всех приспособленных и неприспособленных для этого местах. Венцом творческой фантазии Роберто была любовная идиллия в сельском курятнике. Актеры мужественно выдержали причуду маэстро, несмотря на то что вокруг оглушительно кудахтали озабоченные вторжением на их суверенную территорию птицы, а петух, хозяин гарема, даже имел наглость нагадить на спину страстного любовника в самый пик его страсти — Лидия с ужасом думала, что волею случая наверху могла бы оказаться она. Впрочем, ей тоже изрядно досталось — сухие птичьи экскременты впивались в нежную кожу, в то время как она, стоя на коленях, предоставляла своему любовнику возможность делать с собой все, что диктовала прихотливая фантазия режиссера, а куриный пух и вонючая солома запутались в волосах. Лидия с сомнением думала, доживет ли она до конца съемок или все это будет продолжаться вечно.

Вечером этого же дня Стив застал ее горько рыдающей на краю безбрежной ванны, единственной в замке, зато совершенно невероятных размеров — в ней могли совершать омовение одновременно когорты гаргантюа и полки пантагрюэлей. Скупой на проявления сочувствия, напарник по курятнику только соболезнующе похлопал свою подругу по спине, на что та ответила полуторачасовой откровенной речью, в которой мешала все известные ей слова на всех языках мира.

Часть съемок проходила в самом Лондоне и носила уже гораздо менее экстравагантный характер. Лидии пришлось всего лишь пару раз в элегантном неглиже продефилировать вдоль Кенсингтон-роуд, ощущая на себе благосклонные взгляды полицейских-бобби и слушая одобрительный свист подростков.

Наутро следующего дня в гостинице, робко заглянув в номер режиссера после безрезультатного стука в дверь, Лидия обнаружила своего страстного Роберто, который мирно почивал, по-женски положив голову на широкое плечо рыжеволосого Стива. Лидия не стала будить сонных голубков. Она тихо удалилась в свой номер, почему-то не испытывая при этом ни малейшего разочарования.

В один прекрасный день все это внезапно закончилось. Пылкий Роберто исчез в неизвестном направлении, не сказав ни «мяу», ни «гав», а съемочная группа в полном составе не то провалилась в подвалы замка, не то вознеслась на небо. О гонораре за участие в съемках не было сказано ни слова. Лидия поняла, что ее не то надули, не то нагрели, но это уже не имело ровным счетом никакого значения — она устала как собака и хотела отдыха. Она вернулась в Москву и с удовольствием предалась своему обычному безделью, нагуливая потерянные за время съемок килограммы.