Чтение онлайн

Она снова начала бить земные поклоны, ее русые волосы выбились из-под платка, крестные знамения становились все более резкими и скорыми. Она боялась, что войдут в светелку мать или отец и сразу все поймут, догадаются…».

Любу Желнину, старшую дочь, нельзя было назвать бесприданницей: Клавдии Георгиевне удалось кое-что накопить из своих не очень больших заработков, сама Люба загодя шила и вязала себе убранство, а еще Клавдия Георгиевна отдала ей небольшой холщовый мешочек с черновиками Федора Достоевского, которые тот лично наклеил вместо обоев в доме Желниной в Озёрках и которые Желниной с дочерьми удалось отодрать от стен.

– Когда-нибудь на этом можно будет немало заработать, – объясняла дочери Клавдия Георгиевна. – Тогда ведь Федор Михайлович был еще малоизвестным сочинителем, а нынче-то он вон как поднялся.

– А вы, маменька, не пытались дать о себе весточку Федору Михайловичу?

– Что было – прошло. Я думаю, Федор Михайлович уже забыл о нашем существовании.

– А как же Феденька? Вы же сами говорили, что он весьма похож на своего отца.

– Похож, да, но мало ли, сколь людей бывают похожи на других.

– Но ведь в этом случае все сходится?

– Давай прекратим этот разговор! И еще раз прошу тебя – об этом не должна знать ни одна живая душа. Ты меня поняла, Любинька?

– Да, маминька, – Люба послушно опустила глаза.

А вскоре она влюбилась.

Через Семиреченск прошел полк бравых казаков – в двух верстах от города на одной из вершин хребта Алатау была крепостица, защищавшая городок и окрестности от набегов полудиких киргизов. По приказу генерал-губернатора в этом месте казакам следовало построить станицу для охраны рубежей. Место было выбрано довольно удачно – речка Семиреченка, хоть и не велика и неприглядна с виду, но в половодье разливалась на несколько верст, делая неприступной строящуюся рядом с ней станицу.

И вот теперь выделенная наказным атаманом сотня проследовала к месту своего нового проживания. Все были молодцы, один другого стоящий. В фуражках с малиновым околышем и темно-зеленой тульей с малиновой выпушкой. В шароварах серо-синего цвета с малиновыми же лампасами шириной до пяти сантиметров. Мальчишки с девчонками тут же, словно горох, выскочили на улицу и окружили строй с криками, воплями, восторженными взглядами.

Пока строились хаты и обустраивалась станица, казаки были частыми гостями в Семиреченске, а многие офицеры снимали в городе себе квартиры. Однажды, идя в лавку, Люба заметила, как отворились ворота соседнего с их домом двора и оттуда выехал на красивом кауром жеребце с хорошо причесанной черной гривой молодой, но уже обладавший пышными усами, в серо-синих с малиновыми вставками шароварах подхорунжий с длинной, параллельной погону лычкой, прямо на которой располагалась одна маленькая звездочка. Подхорунжий перегородил Любаше дорогу, она вынуждена была остановиться, чтобы пропустить казака, и при этом непроизвольно загляделась на него: из-под фуражки выглядывали черные как смоль волосы, широкие, ровной дугой брови, большие серые глаза, слегка вытянутый нос с широкими крыльями ноздрей и ямочки на розовых щеках. За плечами у него была винтовка, на ремне сабля, в руке – нагайка. Он сначала мельком взглянул на нее, не больно тыча шпорами в круп коня и проскакав совсем близко от нее.

– Ай не видишь, казачок? Чуть не наехал на меня! – крикнула она ему вслед.

Он оглянулся, еще раз взглянув на нее, и поскакал по делам службы.

Зато вечером, вернувшись из крепости, он зашел во двор к Желниным и постучал в окно согнутым большим пальцем. Любаша будто почувствовала, что это к ней, и бросилась к окну, в последний момент опередив Феденьку. Тот даже опешил:

– Ты чего, Любаша?

– Прости, Феденька. Это ко мне.

И она не ошиблась. Выглянула в окно, узнала знакомое лицо и под бешеный ритм сердечного биения выскочила в сени, оттуда на крыльцо.

Федя глянул в окно: ему было интересно, что станет делать сестра. Но средняя сестра, Варя, которой Любаша рассказала свое утреннее приключение, одернула брата:

– Ты бы, Федя, сходил задал корма корове.

Выходить-то пришлось на задний двор.

– Чего пришел? – грубовато спросила Любаша.

– Так ить извиниться хочу, за утрешнее-то.

– А что было утром? Я уж и забыла.

– Так ить чуть Каурым тебя не раздавил, – ямочки на щеках казака смешно шевелились в такт словам, и это вызывало у Любаши улыбку. Он же воспринимал это по-иному.

– Так уж и раздавил. Я чай не лепешка какая. Тебя как звать-то?

– Тимофей я, Раскольников. А тебя как?

– Любаша. Женат небось?

– Ни в коем разе! Бобылем пока. Жду!

– Чего ждешь-то?

– Пока кто-нибудь не согласится казачкой моей стать.

– И что? Желающих много?

– Да не-е! Считай, ты первой будешь.

Любаша посмотрела на него удивленно, а потом расхохоталась.

– Чего смеешься? Смешное, что ль, сказал?

– А то! Первый раз меня увидел и сразу замуж зовешь?

– Отчего ж первый? Первый раз я тебя еще утром видел.

Они шли по улицам городка, дошли до берега речки, остановились. Раскольников посмотрел в ту сторону, где строилась будущая станица.

– Во-он, вишь, там, на взгорке, моя хата будет. Добрый пятистенок, с размахом. В такой хате хозяйка нужна, куды мне одному в ней жить.

Ближе к зиме они поженились. Свадьбу сыграли в новой, той самой хате, где еще пахло белилами и свежестругаными досками. Вся станица с есаулом во главе гуляла на первой свадьбе в этой станице. И сама Любаша, дочь казака, а теперь и сама казачка, не ударила в грязь лицом – одета была в широкую юбку и рубашку с манжетами, поверху блузка с пышными рукавами, обшитая тюлью, плотно облегавшими тело. На голове красовалась красная кумачовая шаль, заплетенные в толстую косу волосы были обернуты вокруг головы. На шее бусы, в ушах серьги, на ногах красивые сапожки.

Любаша прибиралась в светелке, подмела пол, решила проверить, что ей может пригодиться из вещей, для чего открыла сундук. Она была на седьмом месяце беременности, сарафаны и юбки с блузами, рубашками, которые она до сих пор носила, ей уже стали малы. И она вспомнила, что мать, Клавдия Георгиевна, собирая ей приданое, положила в сундук отрез ситца, сейчас он как раз пригодится для более просторной одежды. Ситец оказался в самом низу, рядом с небольшим холщовым мешочком, в котором хранились черновые рукописи Федора Достоевского. Она вытащила мешочек, достала отрез, расправила его, переложила с руки на руку, любуясь и примеряясь. В этот момент услышала во дворе ржание Каурого и голос мужа. Быстро собрала все в сундук, отложив на скамью отрез ситца. При этом в спешке забыла про мешочек, который так и остался лежать на полу возле сундука.

– Любаша, встречай мужа!

Раскольников вошел в хату, повесил на гвоздь у входа нагайку, затем папаху. Снял черкеску и кафтан. Увидев, что жена копошится у сундука, недовольно проворчал.

– Что ты там возишься? Жрать давай!

– Есть сейчас будешь. Сначала глянь-ка, Тимофеюшка, красивый ситец?

– Откель такой?

– Маманька в качестве приданого дала, забыл, что ль? Сарафан себе новый сошью и юбку, а то в эти уже не влезаю, – она немного смутилась и виновато улыбнулась.

Раскольников подошел к ней, обнял, поцеловал, погладил живот.

– Гляди, казака роди!

– Как уж бог даст, Тимошенька, – снова улыбнулась она и подошла к печке, ухватом вынула казан со щами, поставила на стол.

Раскольников сел на лавку, устало оперся о стену, вытянул ноги.

– Сыми сапоги, Любаша! Устал я сегодня опосля учений.

– Так, может, кваску для начала?

– Можно и кваску.

Любаша взяла деревянную ендову, вышла в сени, где на холоде стояла кадка с квасом. Он подтянул ноги к себе и тут задел тот самый холщовый мешочек, который Любаша забыла положить в сундук.