Чтение онлайн

— Ах вот оно как… — только и сказал он, качая головой.

Я смотрела на них обоих — на строгого, всегда сдержанного Лавринова и на светящегося радостью Григория — и чувствовала, как в моей груди расцветает нечто новое. Тёплое, глубокое чувство. Ощущение, что я имею настоящую семью, которую сама себе выбрала. Семью, которую мне послал Бог во время испытаний.

Вокруг всё ещё смеялись дети. Маленький Ваня продолжал держаться за мою юбку, уткнувшись в неё носом. Харитон защищал меня от слишком пылких объятий малышей, оттесняя их аккуратно и не грубо — как настоящий старший брат. Марон и Зося стояли рядом, словно непоколебимые стражи.

И я знала: теперь всё будет иначе.

Я свободна.

Я дома.

И я больше не позволю, чтобы кто-то разрушил это счастье.

Поздний вечер окутал приют мягкой, почти сказочной тишиной. За стенами ветер шуршал в голых ветках, редкие капли дождя шлёпали по подоконникам, а в доме царила уютная полутьма, сквозь которую пробивался тёплый свет лампы.

Дети давно уже спали. Я заглянула к каждому, укрыла одеялами, поцеловала в макушки — и сердце наполнилось тем особенным теплом, какое даёт только счастье.

Мы сидели втроём на кухне — я, доктор Лавринов и Григорий. На столе стояли пустые тарелки — остатки ужина, а перед каждым из нас — чашки с горячим чаем. От них поднимался пар, в воздухе витал аромат мёда, трав и печёных яблок.

Мы разговаривали тихо, лениво, как общаются люди, которые пережили бурю и теперь наслаждались редким моментом покоя.

Сначала обсуждали освобождение, вспоминали, как всё случилось — словно не верили до конца. Лавринов снова и снова качал головой, искренне удивляясь.

— Такое чудо! Такое невероятное везение! — говорил он, задумчиво покручивая чашку в руках.

Я улыбалась, но в глубине души прекрасно знала: чудо не само свалилось с неба. Его выстрадали, его выстроили шаг за шагом. Кто-то попротил себе немало крови, прежде чем я вновь оказалась на свободе.

Разговор плавно перешёл на другое. Пили чай, вспоминали детей, смешные случаи в приюте. Но потом, как это часто бывает в часы откровенности, Лавринов вдруг наклонился вперёд, облокотился на стол и спросил:

— Но, признаюсь, всё равно не понимаю… Как вам это удалось, Григорий Александрович? — в его голосе прозвучала искренняя, почти детская любознательность.

Я замерла, сжимая чашку обеими руками.

Григорий опустил взгляд. Казалось, он собирался с мыслями, обдумывал — говорить или промолчать.

Глубоко вздохнул.

— Видите ли… — начал он негромко. — Моё положение несколько… весомее, чем кажется.

Я следила за ним с замиранием сердца. Признается ли он? Сейчас? Здесь?

И он признался.

— Я не просто человек без рода и племени, как вам казалось. На самом деле… я — племянник князя Яромира…

Повисла тишина. Густая, тяжёлая, ошеломляющая.

Доктор Лавринов моргнул, очевидно услышав нечто невероятное.

— Что?! — наконец выдохнул он. — Так мы же с вами… так вы же… да как такое может быть?! Вы же простой парень! Вы… вы… вы же, извините, штаны-то какие носите! — он всплеснул руками.

Я не выдержала и прыснула в кулак от смеха.

Григорий, всё ещё смущённый, покраснел, но улыбнулся.

— Да, — сказал он, почесав затылок. — Это правда. Одежда у меня простая, привычки тоже. Я никогда не стремился блистать в обществе… Это было моё решение. Жить по-другому. Подальше от балов и интриг.

Доктор смотрел на него, широко раскрыв глаза, потом хлопнул ладонью по столу.

— Да это ж надо! — воскликнул он с каким-то детским восхищением. — Вот так сюрприз! Я думал, вы сын зажиточного торговца какого-нибудь или, в крайнем случае, мелкопоместного дворянина. А тут — княжеская кровь!

Он расхохотался, искренне, заразительно, так что я не удержалась и засмеялась вместе с ним.

Смех прокатился по кухне, пронёсся под потолком и растаял в тёплой ламповой тишине.

Я смотрела на них — на строгого доктора с усталым лицом, на Григория с его смущённой, но счастливой улыбкой — и почувствовала вдруг, как радость захлестнула меня целиком. Это были мои люди. Моя новая семья. Те, кто был рядом не из долга, не по приказу — а по любви.

Мне не нужно было больше воевать и отстаивать свои права. Всё плохое осталось позади.

Я дома.

Я среди тех, кто любит меня и кого люблю я.

Подняв чашку, я улыбнулась и тихо сказала:

— За нас.

Григорий кивнул, его глаза сверкнули.

— За нас, — повторил он.

И доктор Лавринов, всё ещё посмеиваясь, поднял свою чашку:

— За новых друзей. За настоящую семью.

И в тот вечер мне казалось, что нет на свете ни одной беды, которую мы вместе не сможем преодолеть.

Григорий уехал поздно ночью, оставив после себя ощущение тепла и заботы. Я осталась ночевать в приюте, среди родных стен, под бормотание спящих детей и слабый скрип половиц.

Утром, когда первый тусклый свет пробился сквозь окна, я уже была на ногах. Мне предстояло последнее дело — вернуться в поместье Александра, забрать свои вещи и объявить о разводе.

Дорога показалась бесконечной. Карета медленно катилась по влажной мостовой, и на сердце с каждой минутой становилось всё тяжелее.

Когда я ступила на крыльцо дома, в котором ещё недавно жила, меня сразу окутала странная атмосфера. В поместье царила холодная, глухая тишина. Слуг нигде не было видно. Казалось, сам воздух здесь сгустился от неясной тревоги. Шторы были задёрнуты, ковры приглушали шаги, а из дальних комнат не доносилось ни звука.

Я поднялась по лестнице, ни с кем не встречаясь, будто стала для этого дома призраком. Открыла дверь в свою комнату — всё было так же, как я оставила. Аккуратно сложенные книги на столике, в шкафу — несколько простых платьев, пара медицинских справочников. Мои пожитки можно было уместить в две сумки.

Я не задерживалась. Всё происходило без лишних чувств, как будто я убирала за собой последние следы пребывания в этом доме.

Когда вещи были собраны, я спустилась вниз и направилась в кабинет Александра.