Чтение онлайн

Утром действительно принесли кувшин чистой воды и кусок хлеба, видимо, завтрак. Рон сразу сообразил, что вот он, материал для шахмат, выковырял мякиш, сжевал корку, запив водой прямо из кувшина, кружка, похоже, не полагалась. Ясно было, что из тяжелого кувшина в узкое горлышко бутылки не попадешь, да и руки еще не отошли от тугих наручников, поэтому перелить решил попозже, когда количество воды уменьшится. Значит, гигиену оставляем на вечер, к тому же, скорее всего, в первые часы за ним пристально наблюдают, значит, ограничимся лицом и руками, прямо из кувшина, бутылку светить не будем, спрячем под одеялом. А пока слепим первые фигурки. Скульптор из него оказался никакой, поэтому, после нескольких попыток изобразить пешку, он махнул рукой на красоту и решил, что пешкой будет шарик, слоном — два шарика, ферзем — три, а королем — четыре, последний самый маленький. На другие фигуры просто не хватало материала. Обед тоже подсунули через окошко внизу двери, миску с варевом из овощей, фасоли и редких волокон жилистого мяса, ложку. Попробовал, съедобно, некоторые овощи не доварены, и это хорошо, значит, цинга не грозит. После «обеда» прошагал 1000 шагов, потом прилег, делая вид, что спит. Выждал с полчаса, поднялся, взял кувшин, и осторожно, тонкой струйкой, наполнил бутылку и завинтил пробку. Получилось! Спрятал бутылку под матрас, в ногах. Завтра можно будет попробовать хотя бы обтереться влажной тряпкой, но где ее взять? Придется слегка укоротить рубашку. И это оказалось почти непреодолимой задачей. Знаменитый Теллонский хлопок не поддавался, рубашку следовало хотя бы снять, а она намертво присохла к двум, так до сих пор и не зажившим ожогам. Пришлось тратить воду и отмачивать. Была еще одна рана, на спине, в области лопатки, не дотянуться, болела и постоянно сочилась гноем. Решил просто смочить, тратя драгоценную воду.

Раны выглядели отвратно, явно, заживать будут долго, одна тоже нагноилась и сочилась гноем. Он решил воду не экономить, все промыл, но что делать дальше, не знал. Тюбик с мазью, выданный тюремным врачом, спрятанный в кармане пиджака почти закончился, да и накладывать мазь на гной не следовало. Поэтому он выскреб остатки и намазал на рану в приличном состоянии, а нагноившуюся решил пока просушить, вытирая выделявшийся гной влажной тряпочкой, которую надо было еще добыть. Поэтому он стал пытаться оторвать от подола рубашки ленту где-то в ладонь шириной. Бесполезно. Дорогая тонкая ткань недаром считалась одной из самых прочных. Он пробовал и руками, и зубами, никак. А тряпка нужна. Тут он вспомнил платок, отданный ему старым гвардейцем. Полез искать, в пиджаке его не было, нашелся он в брюках, кстати, вместе с его собственным, про который он совсем забыл. Солдатский платок был больше и грубее, его собственный, тонкий, батистовый, идеально подходил для обработки раны. Он разорвал его на четыре части, что бы была возможность застирывать. Часть с вензелем оставил для чистки зубов, остальные сложил в карман пиджака. Солдатский разорвал на две половины, подумал, и одну из них еще раз разорвал напополам, намереваясь использовать для интимной гигиены. Почистил, насколько возможно, рану, прилепил на нее чистый кусок платка, использованный застирал над миской. Прикинул остаток воды, и кое-как застирал пятна на рубашке, там, где был гной. Ложиться прямо наматрас голым телом не хотелось. Рубашку положил сушиться и пошел дохаживать норму по шагам. Закончил, посидел, пока не высохла рубашка, надел, миску подсунул под дверь. Обтирание решил отложить на завтра, вода в кувшине почти закончилась, а утром выдадут новый, полный. В это время миску забрали, появился вновь кусок хлеба, видимо, уже ужин. Мякиш опять выковырял, теперь ему досталась горбушка, хлеб в этот раз был свежий, мягкий. Прожевал большую, аппетитную корку, запил остатками воды, кувшин поставил у двери. Пришла мысль, как бы отмечать дни в заточении, а то так и не поймет, какое сейчас время года. Вспомнил, как в романах герои делали зарубки на столбах, или царапали стены, кафель не поцарапаешь! Оглядел топчан, если царапать сбоку, на ребре доски, под матрасом, может получиться. Хлеб выдали на небольшой жестяной, квадратной то ли тарелке, то ли подносе, ей и поцарапал, получилось. Тарелку поставил к кувшину. Завтра все равно принесут новую. Остаток дня провел в творчестве — лепил из хлеба оставшиеся шахматные фигуры. Никак было не придумать, как их различать. Наконец вспомнил, что в месте ручного шва из матраса торчало несколько соломинок, вытащил, разломал и воткнул сверху в мякиш. Будут белыми! Один комплект был готов. Завтра слепит еще один. А теперь — спать.

***

Элеонора долго не могла заснуть. Думала, как так получилось, что парень, с которым была знакома всего ничего, несколько дней, вдруг стал так важен и нужен! Она всегда недоверчиво относилась к истории знакомства родителей. Все это казалось ей красивой сказкой, встретились, потанцевали, через несколько часов поцеловались, и все, любовь на всю жизнь! Сейчас, переживая за Рона, она начала понимать их лучше. Невыносима была мысль, что она никогда его больше не увидит, не поговорит, не услышит его тихий, журчащий смех. Отец обещал, что переговорит с королем Итонии, уговорит не решать скоропалительно, не рубить с плеча, и все же было страшно. Она не верила, что Рон мог пытаться убитьсвоего отца. Если бы это было так, то зачем же он вернулся с ним вместе на Итонию. Виновный человек двумя руками ухватился бы за возможность остаться, а потом — сбежать, что бы не выдали на родную планету!

Дверь открылась и в комнату вошла мать. Аннабель посмотрела на убитую горем девушку, и тихо сказала: — Его отец не утвердил приговор, но и не оправдал. Отправил в крепость. Уверял Эля, что там надежный комендант. Кстати, на прощание твой Рон жутко поругался со своим отцом, заявил, что его младший брат — сын другого мужчины. И отец ему не поверил, уверен, что его нынешняя жена была в момент их контакта девушкой. Даже генетическую экспертизу не провел! Хотя, подозрения насчет его отцовства у многих были. А в крепость твоего Рона упрятал еще и потому, что все-таки за него боится. Считает, что комендант ему предан и Рон будет в безопасности. Так что выдыхай и спи. У тебя последние три дня остались, потом на Терру полетишь. Не переживай, отец все устроит. У меня худшие моменты были, видишь, пережила.

— Ну да, какие у тебя худшие моменты, вы с папой даже никогда не ругаетесь! Ты всегда, ну, почти всегда с ним соглашаешься!

— Именно поэтому и соглашаюсь. Ты бы на моем месте тоже так же себя вела. Потому что если видишь запись, как прямо на твоих глазах балкон, где только что стоял дорогой тебе человек, взлетает на воздух, то, когда выясняется, что он жив, любые недоразумения становятся такими мелкими и незначительными, что ты четко понимаешь, главное, это то, что он жив, он рядом, а все остальное ерунда. Так что верь отцу, он обещал твоего Рона вытащить, а он обещания всегда выполняет.

— Спасибо, мама.

— Спи, дочка. Это еще не самые большие неприятности в твоей жизни. Все живы, все уладится, вот увидишь.

***

Дни в заточении тянулись неимоверно долго. Самым тяжелым было одиночество. За семь с лишним месяца Рон почти не слышал человеческую речь. Иногда казалось, что он сойдет с ума, иногда хотелось действительно сойти, тогда бы его выпустили, отвезли к психиатрам, стали лечить. Он держался, давил в себе панику и отчаяние, но с каждым разом подавлять приступы тоски оказывалось все труднее и труднее. Вот, по его «календарю» через две недели Пасха, все празднуют, в душе поселилась слабая надежда, что именно в праздник отец решит выпустить его. Кроме моральных страданий жить мешали чисто физические. Волосы отросли и окончательно превратились в спутанный колтун, постоянно лезли в глаза, мучительно хотелось вымыться, от грязи зудело все тело, ногти на ногах отросли и мешали ходить. На руках он их просто обкусывал, но до пальцев ног зубами мог дотянуться разве что циркач. Обтирание тряпкой никакого эффекта чистоты не давали, да и сами тряпочки уже невозможно было отполоскать в простой воде без мыла. Отросла борода и усы, пока еще не очень длинные, но жутко раздражающие. Он сейчас отдал бы все на свете, лишь бы выбраться из опостылевшей камеры хоть на минуту. Казалось, хуже ситуации быть не может. Он не представлял, что через несколько месяцев он будет мечтать сюда вернуться, потому что жизнь его обернется таким кошмаром, что и вообразить себе невозможно…

***

Макс Драмм был зол. Прошло 8 месяцев, а он так и не придумал, как безопасно избавится от наследного принца. Рейджен так и не выпустил сына из заключения. Как понял Поль из разговоров с королем, он ждал раскаяния, мольбы о прощении, и не дождался. Мальчишка молчал. Комендант уже не раз задумывался о том, что бы самому нарушить приказ короля, собственно не нарушить, а смягчить условия содержания. Он боялся, что Рейджен не выдержит, приедет навестить строптивого сынка, все-таки впереди Пасха, время тихого семейного праздника, и увидит то пугало, в которое превратился принц. И ведь не убедишь, что действовал четко по приказу Его Величества. Скажет, самому надо было думать! Волосы у принца отросли и скатались в один колтун, отросла борода, одежда полностью износилась, рубашка из нежно-голубой превратилась в какую-то грязно-серую тряпку с бурыми разводами, брюки истрепались, как и пиджак, который он теперь не снимал даже на ночь — в неотапливаемой камере зимой было холодно. Но ни одной жалобы, ни одной просьбы передать отцу, что он сожалеет и раскаивается!

Макс тоже был крайне недоволен. Но что поделать. Тут как раз появилось новое дело о воровстве в одном провинциальном отделе казначейства, да в таких размерах, что ему самому пришлось вмешаться и примчаться в эту глушь разбираться! А главный фигурант спрятался в местной психиатрической лечебнице. Макс поехал туда с экспертами, что бы разобраться, действительно ли глава казначейства Окской провинции сбрендил, или симулирует, а местные врачи за взятки его прикрывают. Пока эксперты терзали казначея, Макс прошел по лечебнице и был привлечен громким воем и почти рычанием, раздававшимися из-за одной двери. Своего сопровождающего, главу Секретной службы провинции, попросил узнать, что происходит. В ответ на требование дать разъяснения, выбежал фельдшер, молодой парнишка, и объяснил:

— Это Родька-звереныш бузит, ваше высокоблагородие, все нервы вымотал, пугало-пугалом, ни вымыть себя не дает, ни подстричь, ни переодеть. Сразу в бешенство впадает, потом у него судороги могут начаться, и вообще врачи опасаются, что в каталепсию впадет. А главный врач требует — приведите, да приведите в порядок. А как? Хотите посмотреть на это пугало? Может, поговорите с главным, что бы оставили дурачка в покое, или наркоз какой-нибудь разрешили дать. Хотя врачи против!

Фельдшер отпер дверь, за ней оказалась еще одна, решетчатая, в тесной каморке, в углу, сидело существо, мало похожее на человека. Длинные волосы неопределенного цвета свалялись в невообразимый колтун, отросшая, довольно светлая борода спускалась на грудь, остатки одежды висели клочками.

— Родь, а Родь, — позвал фельдшер, — конфету хочешь? Давай волоски срежем, а я тебе конфету дам!

Существо глянуло на них из-под свисающих на лоб волос светлыми, серо-голубыми глазами и тихо завыло.

— Ладно, не бойся, не буду резать, но и конфету не дам! — фельдшер закрыл дверь в палату.

— Что с ним произошло?

— Да год назад у них дом загорелся, вся семья погибла, а этот из окна второго этажа выпрыгнул, и мать вытащил, только неудачно, мать о камень ударилась, и умерла, а этот свихнулся, и с тех пор в себя не приходит. Говорят, что нельзя травмировать, может в себя не прийти, а так есть еще надежда, все-таки реактивный психоз.

Макса вдруг осенило. От пришедшей в голову мысли, как решить проблему с упрямым принцем, он на секунду замер, но быстро пришел в себя, и спросил:

— А что, это не лечится, совсем?

— Почему не лечится, должно лечиться, но тут и гипноз нужен, и ванны, и электросон, чего у нас нет, и никогда не было. Провинция! Жалко парня, ему 20 всего!

— Значит так, с главным врачом я переговорю, вы это страшилище пока не трогайте, я, как закончу все дела заберу его в столицу, у меня приятель, тоже психиатр, любит сложные случаи, может, сможет помочьвашему Роде!