Чтение онлайн

Не успел смолкнуть звук гневной речи Ивана Николаевича, как тихо растворилась дверь приёмной и на пороге её молча появилась и остановилась в недоумении высокая лысая фигура сурового и внушительного вида в синем вицмундире с орденом на шее.

Появление тени Банко за торжественным пиршеством не так поразило Макбета, как поразил всех нас этот внезапный гость. Мы окаменели на своих местах от изумления и страха. Казалось, теперь всё было открыто и всё погибло. Директор Румшевич, суровый и строгий серб, жил далеко от гимназии и появлялся в ней редко и неожиданно, как deus ex machina, по каким-нибудь чрезвычайным и почти всегда горестным для нас случаям.

В больницу он не заглядывал уже несколько лет. Какой злой рок натолкнул его зайти сюда именно в эту критическую минуту — этого не могла переварить наша растерянная мысль. Иван Николаевич сейчас же опомнился от слишком неожиданного сюрприза, и, мотнув головою на окровавленную куртку Второва, повелительно сказал Ильичу:

— Убери платье, подай халат!

— Здравствуйте, доктор, — сухо, словно сквозь зубы, произнёс директор, не двигаясь с порога. — Что это у вас за перевязочный пункт?

— Моё вам всенижайшее почтение, господин директор! — спокойно ответил Иван Николаевич, спеша как можно шире обматывать руку Второва, чтобы закрыть по возможности больше окровавленные места. — Где перевязывают, там всегда и перевязочный пункт, государь мой!

— Да ведь это целая рана! Кто это тебе руку так разнёс? — встревоженно заговорил директор, подходя к Второву.

— Больные столько же знают причины и наименования своих болезней, сколько и другие профаны, господин директор! — перебил тем же спокойным тоном Иван Николаевич. — Квалифицировать болезни — призвание врача, и если вам угодно обратиться с вопросом сим ко мне, то я, государь мой, доложу вам, что кажущаяся вам рана нечто иное, как своеобразное проявление застарелой наследственной золотуха, или Scrophula, то, что мы, врачи, называем…

— Да позвольте, доктор, я не врач, но хорошо знаю золотуху. У него вся рука в крови… И таз полон крови! — негодовал директор. — Зачем, наконец, лёд к золотухе?

— Несомненно так… Ибо, государь мой, подобные золотушные изъязвления, к сожалению, не могут быть искореняемы ничем иным, как глубокими разрезами или прижиганиями… Igne aut ferro… Я предпочитаю нож огню… Однако прошу вас покорнейше, господин директор, посторониться немножко, а то мне нужно с этой стороны взяться… — закончил он, бесцеремонно оттесняя директора от дальнейшего небезопасного соседства с Второвым.

Директор с выражением полного недоверия пожал плечами и сердито отошёл от нас, направляясь по внутренние покои больницы. Но он сейчас же с гневным ироническим смехом вернулся из-за двери.

— Да что ж это, в самом деле, у вас, доктор? Кавказ какой-то, а не больница. Тут вот опять голова разбита…

Он как раз наткнулся на Баранка, который только что проснулся от громких криков Ивана Николаевича и спешил присоединиться к интересному зрелищу, забыв даже подвязать свою шишку.

— Никакой разбитой головы у нас в больнице нет, господин директор! — с самоуверенностью ответил Иван Николаевич, не отрываясь от своей работы.

— Воспитанник Баранок, шестого класса, ночью голову расшиб, — шепнул ему на ухо Ильич.

— Помилуйте, вы и тут будете уверять, что золотуха? — сардонически улыбался директор. — Полюбуйтесь, какая шишка!

Он кивнул пальцем Баранку, который, неловко кланяясь и весь смущённый своим немытым и нечёсаным видом и ещё более своею шишкою, нерешительно вошёл в приёмную. Иван Николаевич в это время кончил перевязку, и весело потирая руки, подошёл к Баранку.

— А-а! Вы об этой шишке сомневаться изволите, господин директор? Это точно шишка. Но какая? — говорил Иван Николаевич, почти не скрывая насмешливого тона и усердно ощупывая пальцами шишку, набитую мною на лбу Баранка. — Вот вы, непосвящённые, сейчас вообразите, что это от внешнего повреждения, удара там, что ли… А специалисту ясно. что это явление чисто ревматическое, местное вздутие подкожной клетчатки, что мы, врачи, именуем tumulus celu…

— Я не вправе вступать с вами в научные споры, доктор, — резко перебил его директор, — но и сказок ваших слушать не намерен! Воспитанники друг другу лбы разбивают, а вы меня латинскими терминами морочите! Когда это ты себе набил? — вдруг злобно обратился он к Баранку.

Но хитрый запорожец тоже хорошо понял спасительность медицинских терминов Ивана Николаевича, и ответил, не задумываясь, самым деликатным голосом, на который только была способна его грубая гайдамацкая глотка.

— У меня уже пятый месяц болит, Корнилий Яковлевич, у нас это во всём роду, и у отца, и у деда…

— Ясно, что жировое отложение ревматического характера, — рассуждал словно сам с собою Иван Николаевич, продолжая глубокомысленно потрогивать посиневшую и проступившую кровью шишку, и в то же время кидая на всех нас шутливо весёлые взгляды.

— А вот мы лучше ознакомимся по скорбному листу! — сказал с сдержанной досадою директор и направился к постели Баранка. — Ба! Да тут стоит Angina. Ведь это, сколько помню, жаба по-русски? — с недоумевающей усмешкой обратился он к Ивану Николаевичу.

Иван Николаевич смутился было на одно мгновенье, но сейчас же и просиял своею обычною весёлою улыбкою.

— Angina, именно Angina, а по-русски жаба, как вы справедливо изволили заметить, господин директор! Ибо сей рахитический субъект главным образом страдает опухолями зева и миндалевидных желёз, glandula amygdalaca; при серьёзных же болезнях малозначительные вещи, подобные вздутию клетчатки, не обозначаются врачами.

— Ну смотрите, доктор, вы уж попались раз с вашими подписями, как бы ещё не попасться. Генерал-губернатор не нынче-завтра собирается посетить пансион.

— Девяносто один год, государь мой, привык сам ответствовать за свои поступки и перед моим Государем, и перед моими начальниками, а потому покорнейше прошу вас не беспокоиться за меня и на сей раз.

— Как знаете, дело ваше. Я только предупреждаю вас, что новый генерал-губернатор обращает особенно строгое внимание на больницы. Вы бы хоть топить-то велели хорошенько, — прибавил директор, пожимаясь. — Тут волков можно морозить.

— В госпиталях, государь мой, температура учреждается по предписанию врачей, какая требуется течением болезней.

— Да, я знаю. Но сколько же градусов, вы полагаете?

— А столько именно, сколько в настоящую минуту вы здесь изволите видеть. Если вам любопытно, то вон на стене термометр Реомюра.

— Да уж у вас, я знаю, всегда какая-то республика независимая! — с сердцем сказал директор, уходя в прихожую. — На всё свои отговорки и объяснения, все всегда правы и всё отлично. Хоть и не заходи никогда.

— Что ж делать, господин директор? В чужой монастырь с своим уставом не ходят, говорит пословица. Вы там у себя в классах заводите какие угодно порядки, а уж в больнице, извините, моё царство. Тут врач хозяин. Сюда и заходить вам одно беспокойство напрасное, — дружелюбным тоном напутствовал его Иван Николаевич.