Чтение онлайн

Этим вынужденным безмолвным игнорированием всех дерзко отрёкшихся от его изящных искусств благоразумный Карпо установил единственно возможный и единственно покойный для него modus vivendi с буйным классом. За эту покорность его установленным обычаям класса класс платил ему сравнительным порядком и тишиною, каких обыкновенно никогда не бывает на уроках чистописания и рисования, каких никогда не знал и сам бедный Карпо во втором и первом классах, где мучениям его не было конца. Карпо, впрочем, не сдался сразу и третьему классу, даром что он всегда благоговел перед ним, как перед «старшим», так сказать, «выпускным» классом в области его искусств, ибо в четвёртом, настоящем старшем классе, Карпо уже не давал уроков, в нём уже там не нуждались.

Карпо было попробовал первое время смирить безначалие третьеклассников и сломать рог гордыни их. Он стал было проникать сквозь опасные теснины между скамьями до самых дальних и высоких притонов задней стены, где издревле покоились, подпирая хребтами стену, басистые, обросшие волосами, пахнувшие трубкой и водкой, атланты третьего класса: Мирошенко, Кривоногов, Судаковский и другие, наводившие ужас на «сынов Божиих», огромные «сыны Еноха», сидевшие в нём четвёртый год сряду и свято хранившие заветы предков. Там, на этой задней скамье, уже не учили географий, уже не переписывали переводов, а резались начистоту в три листика и метали штоссы, продолжая некстати прерванное досадным классом приятное ночное времяпрепровождение своих вольных квартир. Позванивали кое-когда на этих «горах Ливанских» и бутылочки, поигрывали на переменах гармоники, скворцы и чижи приносились туда совсем с клетками, и вообще беспрепятственно производилась выставка всяких любопытных предметов природы и искусства человеческого, сопровождаясь иногда небезвыгодною торговлею. В эти безопасные убежища «гор Ливанских», задвинутые к стене десятью тесными рядами парт, приходили иногда шестиклассники и семиклассники, а не то наш брат третьеклассник, прятаться от уроков, и пролёживали, бывало, там целый класс то под скамьёю, то прямо на скамье, смотря по степени опасности.

— Эх, выспался, господа, славно! — скажет, бывало, поднимаясь и аппетитно позёвывая, после звонка кто-нибудь из этих иноземных гостей. — Не слыхал, как и класс окончился… Спасибо вам за ночлег!

И пойдёт себе, как ни в чём не бывало, назад к своим товарищам, благополучно миновав таким манером Сциллу греческой или Харибду латинской единицы.

Неблагоразумная решимость бедного Карпо проникнуть в дебри «сынов Еноха» с первого же разу оказалась для него едва не гибельной. Смущённые его неожиданною дерзостью, древние старцы класса сначала действительно побросали на пол папироски, которые они спокойно курили под скамьями, но потом быстро оправились и мигнули с коварной усмешкой другим скамьям. В то же мгновение, будто не своею силою, все десять тяжёлых парт, стоявшие впереди, придвинулись вплотную к стене, по которой пробирался Карпо, и бедняга очутился запертым, как в погребе, в заднем углу класса, лицом к лицу с угрюмыми волосатыми старцами.

— Что тебе нужно от нас, небритая рожа? — спросили угрюмые старцы, поднимаясь во весь свой рост. — Мал тебе класс, что по всем закоулкам лазаешь? Не пускайте его отсюда, господа! Арестуем его на целую лекцию…

Напрасно бедный Карпо грозил, ругался, усовещивал. Парты не раздвигались, и голос его потонул в невообразимом гвалте. Весь класс поднялся на ноги и по столам, по скамьям двигался с хохотом к беспомощно осаждённому Карпо. Инспектор, встревоженный шумом, распахнул дверь и остановился, как вкопанный, перед неожиданным зрелищем. Несколько секунд он молча любовался на это оживлённое и оригинальное гулянье класса по партам. Он не мог сообразить, куда же дели злополучного Карпо. Наконец, он отыскал его глазами в его импровизированном заточении, бледного, растерявшегося, перепуганного, и при виде его плачевной фигуры не мог и сам удержаться от смеха.

— Что это вы затеяли? Фуркулы Кавдинские в классе устраивать? — кратко, но выразительно спросил инспектор.

Все шесть старцев были в тот же день жестоко выдраны розгами, а остальной класс три дня оставался без обеда. Но этого одного урока было достаточно, чтобы на веки вечные отбить у легкомысленного Карпо охоту повторить свою неблагоразумную экскурсию в горы Ливанские. С этих пор он сдался третьему классу и покорился его законам.

Беда была тем учителям, которые не следовали политическому образу действий сообразительного Карпо, а пребывали в постоянной «священной войне» против гимназистов, не имея в то же время настолько характера и авторитета, чтобы сломить своеволие класса и навесть на него спасительный ужас. К этим безустанным и безнадёжным воителям принадлежали француз и немец, которых баллы почти не принимались во внимание на экзаменах, и которых ученики поэтому не ставили ни в грош.

Француз Pralin de Pralie отделывался ещё довольно дёшево, потому что класс его был всегда весёлый. Он корчил из себя перед нами не то шута горохового, не то какого-то загадочного мудреца из школы циников, ничего в классе не делал, ничего от нас не требовал, зато преядовито посмеивался над всем и над всеми, даже над нами, даже над самим собою.

Придёт, бывало, в класс весь сияющий какими-то непонятными злыми улыбками, потирая от удовольствия руки.

— Читайте молитву!

Мы живо отблаговестим «Преблагий Господи», нарочно, ради француза, перевирая слова молитвы, и с особенным шумом и смехом, тоже ради француза, усядемся на скамьи.

— Ну да и сволочь же вы отпетая, мои миленькие! — с тою же циническою улыбкою, готовою, кажется, проглотить всех нас, объявляет нам Pralin de Pralie. — Думаете, басурман, французишка нечестивый, молитвы вашей не поймёт. Да вы знаете ли, дурачьё, что я лучше вашего архиерея всё священное писание наизусть знаю. Я ведь в знаменитой иезуитской коллегии полный курс окончил, у знаменитых профессоров, у Аббе Николь, у Девержье… Ваши здешние учителишки мне в подмётки не годятся. Так только не хотелось в университет идти в профессора… Жена не пожелала.

— Август Августович, да ведь вы, кроме французского, ничего не знаете? Вас же никуда б не пустили! — убедительно замечает ему вкрадчивым и вежливым голосом Сатин, почтительно вставая с первой скамьи.

— Ах, какой же ты болван, какой великий болван, моя душенька! — говорит Август Августович с ласковою улыбкою, устраиваясь на кафедре и неторопливо раскрывая классный журнал. — Сейчас видно, что из волчанских; у вас в Волчанске дурак на дураке сидит, дураком погоняет. Ну, где тебе, душа моя, понимать, что я знаю… Разве по-французски не всё те же науки? Науки-то и идут все из Франции, коли хочешь знать, глупыш ты этакий!

— Ну, уж это вы хватили, Август Августович! — вмешивается Ярунов, не вставая с места. — Куда ж французам до немца! Французишки так только, булавочку какую-нибудь выдумать, галстучек… Пустяки разные… А немцы — вот те уж настоящие учёные.

— Всё это отлично ты декламируешь, мой миленький, — ехидно улыбается ему Pralin de Pralie. — Только нежно от скамеечки окорока ваши приподнять, когда с учителем объясняешься… А то, я видал, за чуб таких поднимают, душа моя… Ты, должно быть, учился вежливости у пирятинского чабана?

— Всё ж лучше поучиться у своего, чем у французского портняжки, — размышляет вслух Ярунов.

— Совершенно правильно, дружочек миленький, совершенно правильно! — слегка перекосоротясь, продолжает Pralin de Pralie, обмакивая перо в чернильницу и отыскивая что-то глазами в журнале. — А я вот вашей милости за вашу пирятинскую вежливость одну единичку маленькую из поведения нарисую… Пусть господин инспектор порадуется на неё перед обедом. Можно ведь? — спрашивает он, лукаво подмигивая самому Ярунову.

Класс весь хохочет, и Pralin de Pralie хохочет веселее всех.

— Что ж! Нашпионничайте ему ещё что-нибудь! Порадуйте своё сердце, — спокойно отвечает Ярунов.

— Ведь люблю его, господа, серьёзно люблю! — опять разражается радостным смехом француз. — Я имею к таким слабость. Нагрубил, так уж прямо. Ей-богу, молодец! Ну, cher monsieur Ярунов, будьте так любезны, пожалуйте к вашему покорнейшему слуге, сюда, к кафедре, avec votre livre et votre cahier de traduction. Будем смотреть, что вы нынче приготовили.