Чтение онлайн

Ярунов берёт книгу у товарища с задней скамьи и, мрачно нахмурившись, без особенной охоты двигается к кафедре.

— Et bien, et votre cahier?

— Какая «cahier»?

— Перевод!

— Вы никакого перевода не задавали.

— Брехать изволите, душенька моя… В журнале записано «La vie arabe», три первые параграфа.

— Вольно вам писать… Вы весь класс проболтали, не хуже нынешнего, а задавать ничего не задавали… Разве вы нам когда-нибудь задаёте?

— Прелестно, mon cher ami, возвратитесь с миром на ваше место… И получите в награду ещё одно копьё, чтоб уж пара была.

Весь класс опять смеётся, и опять Pralin de Pralie искреннее всех. Он изящным жестом ставит единицу «из успехов» и приветливою улыбкою провожает на место ворчащего Ярунова.

— А за две единицы и поронцы могут произойти не в далёком будущем, мой душенька! — утешает он его по пути. — Ну-с, надо однако и заняться чем-нибудь, господа. Адамович, у тебя есть книга? Lisez quelque chose a livre ouvert…

Адамович довольно долго муслякает пальцами книгу и наконец начинает читать, спотыкаясь и заикаясь, какой-то отрывок из Бюффоновой естественной истории.

Впрочем, посетитель, который бы вошёл в эту минуту в класс, наверное, ни за что не догадался бы, что у нас происходит чтение красноречивого французского нравоописателя животных, а скорее бы подумал, судя по тяжкому деревянному выговору всех слов и букв, что бедный наш Адамович с усилием одолевает какую-нибудь латинскую «Historia Naturalia» Плиния, или одного из его римских последователей.

— Скверно читаешь, душа моя… Не по-французски совсем… Понятия не имеешь о французском выговоре. Разве можно произносить «коменсемент»? — спокойно, словно мимоходом, замечает ему Pralin de Pralie. — Ведь вы же не бурсачьё, а дворяне благородные. Вот mon ami Ярунов полагает, что я портняжка… Но mon ami Ярунов врёт, господа! Клянусь вам, врёт как зелёная лошадь. Мой отец действительно принуждён был добывать хлеб шитьём платья, потому что он был эмигрант. Но мы всё-таки старинного рыцарского рода, от одного корня с герцогами Тремуйль… У нас даже и герб герцогский, если хотите.

— Золотой шиш под графскою короной! — крикнул кто-то сзади.

— Не шиш, а замок с зубцами, душенька моя, о котором ты, дурень, и понятия не имеешь. Рыцарский замок… Мои предки ведь были рыцарями ещё тогда, когда твоя бабушка свиней босиком гоняла… — Последовал общий взрыв хохота, и все взоры насмешливо обратились к незримому собеседнику француза. — Дерзости-то вы все мастера говорить, — продолжал между тем француз с кротким вздохом. — А вот Бюффона строки не умеете прочесть! Великого Бюффона! Ах, господа, если бы вы знали, какой это удивительный писатель! — с улыбкою восторга перебил самого себя Pralin de Pralie, подкатывая к небу свои большие наглые белки. — Природа — это моя страсть! Признаюсь вам, я целые дни готов наблюдать этих прелестных крошечных тварей, зелёненьких, красненьких, жёлтеньких, которыми кишит каждый маленький уголок нашей земли. Да, господа, нужно изумляться мудрости Творца, который умел рассыпать столько чудес даже в этих ничтожный, не видных глазу созданиях…

Это была любимая тема рассуждений француза, которую он не скоро кончал и которой мы дожидались с особенным удовольствием, потому что Pralin de Pralie обыкновенно уже никого после этого не спрашивал.

— Представьте себе, например, хоть бабочки, эти летающие цветки, — начал было одушевившийся француз, но на этом слове он вдруг вздрогнул и быстро схватил себя за нос.

Довольно тяжёлый шарик из жёваной бумаги, метко направленный из самодельного арбалета кем-то на задней скамье, шлёпнулся ему как раз в переносицу. Всё лицо француза перекосилось от злобы и глаза засверкали бешеным огнём; но он улыбнулся обычною наглою улыбкой, с пеной в углах рта, и сказал притворно спокойным голосом:

— Опять в классе стрельбы затеваете, господа; это бы уж до двора оставили, — и переменив тон, добавил серьёзно: — Однако мы всё отвлекаемся. Будемте продолжать урок. Судаковский! Venez avec votre livre…

— Я не готовился! — мрачно пробасил Судаковский, лениво приподнимаясь до половины с задней скамьи и с усилием опираясь обеими руками на стол.

С его колен чуть слышно брякнул на пол только что спрятанный под скамью арбалет.

— Ничего… A livre ouvert почитаем. Иди сюда, к кафедре!

Pralin de Pralie словно избегал смотреть на Судаковского и как-то смущённо и без всякой надобности вперил глаза в свой журнал. Рука его, взявшая перо, заметно дрожала.

— Что ж я там буду читать! Я ж сказываю, что не готовился! — ворчал сердито Судаковский, неохотно и не спеша вылезая из своего давно насиженного гнезда, откуда почти никто никогда не смел беспокоить его.

Появление не середине класса огромного, сгорбленного, как старик, Судаковского, небритого и растрёпанного, в неопрятно расстёгнутом сюртуке, было до такой степени странно и непривычно для всех, что по классу пронёсся дружный сдержанный смех. Все хорошо знали, что ни один учитель не добьётся от Судаковского ни одного слова и не поставит ему ничего, кроме единицы. Поэтому неожиданная фантазия француза потревожить этого давно опочившего на лаврах классного старца казалась просто забавою.

Судаковский, громко вздёргивая носом и оправляя на ходу слишком уж бесцеремонно распущенные статьи своего туалета, схватил по дороге с первой скамьи французскую хрестоматию Трико и грузно придвинулся к кафедре учителя.

— Ну, что ж тут я буду читать! — грубо сунул он ему в руки книгу. — Я всё равно ничего не умею…

Вдруг все мы окаменели от изумления. Побледневший, как платок, француз с бешеною радостью быстро повернулся к подошедшему Судаковскому. Он вскочил со своего стула, и судорожно вцепившись обеими руками в длинные патлы озадаченного Судаковского, неистово стал крутить его за виски во все стороны. Испуганный старец качался, как дерево в бурю, в этих безжалостно стиснувших его железных руках и ревел, как маленький, не помышляя о сопротивлении.

— Я тебе покажу шарики, скверное животное! — вне себя от гнева шипел, брызгая пеною, Pralin de Pralie.

И вдруг, сбежав с кафедры, не выпуская из рук волос, подтащил ревущего Судаковского к двери класса и ловким толчком колена под зад разом вытолкнул его в коридор.

— Va-t-en, villain brute! — крикнул он, захлопывая дверь.

Всё это произошло так быстро и так неожиданно, что мы не могли прийти в себя от изумления. Судаковский, один из наших атлантов, вселявший ужас в самых смелых учителей, выдран за чуб и выброшен за дверь, как последний новичок первого класса — и кем же? — презренным и всеми осмеиваемым французишкой, которому не делал дерзостей только ленивый. Слава Судаковского, как силача и поводыря класса, с громом провалилась в самые тартарары.

Pralin de Pralie казался нам героем, не признанным людьми, и теперь неожиданно проявившим свою настоящую удаль. Как он лихо открутил чуб этому трусу Судаковскому, ревевшему, как баран, и как ловко вылетел он у него за дверь!

Pralin de Pralie, бледный и задыхающийся, возвратился на кафедру, держа руку на сердце.

— Вот вы до чего доводите своих наставников, господа! — обратился он к нам с кроткою меланхолиею в голосе. — Вы думаете, это легко перенести? У меня и без того сердцебиение, а тут как раз кондрашка прихлопнет! Ах, господа, если бы вы знали, как противна эта обязанность учителя! Верьте, что нет ремесла хуже и вреднее нашего. Ей-богу! Да я гораздо охотнее сделался бы кузнецом или трубочистом… Сунул веник под мышку, да и полезай себе в трубу! — неожиданно захохотал он. — И отлично! Только рожицу бы чаще мыть пришлось.

— А и в самом деле, Август Августович, поступайте-ка в трубочисты, — начал было своим вкрадчивым голосом Сатин, вежливо вставая со скамьи и, очевидно, располагая вступить в пространную беседу с учителем на эту интересную тему.

Но он вдруг разом смолк и испуганно, будто подстреленный, быстро опустился на скамью. Pralin de Pralie, беспокойно метнув глаза к двери, тоже торопливо раскрыл где попало хрестоматию Трико, принесённую Судаковским, и обдёргивал свой вицмундир.

— Итак, на чём мы остановились, господа? — сконфуженно пробормотал он. — Lisez plus loin, Сатин.