Чтение онлайн

— Стоял на месте, но в первый момент мне показалось, будто он жует.

— В пасти у него что-нибудь было?

— Кажется, да. А разве это важно?

— Еще бы! Если он нес что-то в пасти, значит, не койот.

— А кто же?

— Мужчина или женщина.

— Донья Лусиа, как у вас называют таких людей?

Она не ответила. Я повторил вопрос, но без результата. Наконец она сказала, что не знает. Тогда я спросил, не их ли зовут дьяблеро, и она подтвердила, что это одно из их имен.

— А ты знаешь хоть одного дьяблеро? — спросил я.

— Когда-то знала одну женщину, — ответила она. — Только ее убили. Я была тогда совсем маленькой. Ходили слухи, что эта женщина умеет превращаться в собаку. И вот как-то ночью в дом к белому человеку забегает собака, чтобы украсть у него сыр. А он возьми да и выстрели в нее из ружья! И в ту самую минуту, когда собака сдохла, эта женщина умерла у себя дома. Ее родственники собрались и пошли к белому человеку требовать выкуп. Белый человек заплатил большие деньги!

— Но как они могли требовать выкуп, если он убил всего-навсего собаку?

— Белый человек знал, что это не собака. Ведь с ним были другие люди, и все они видели, как она, словно человек, поднялась на задние лапы и потянулась к сыру, который висел под потолком. Эти люди караулили вора, потому что сыр исчезал каждую ночь. Когда белый человек убивал вора, он знал, что это не собака.

— Донья Лусиа, а в наше время есть дьяблеро?

— Да кто же его знает? Говорят, никаких дьяблеро больше нет, но вряд ли это так, потому что один из членов семьи дьяблеро обязан изучить все, что тот знает сам. У них свои законы, которые велят дьяблеро передать свои знания кому-нибудь из родственников.

— Дон Хенаро, ты не знаешь, что это был за зверь? — спросил я у одного старика.

— Собака убежала с ранчо, кто же еще?

— А может быть, дьяблеро?

— Дьяблеро? Ты с ума сошел! Нет никаких дьяблеро.

— Сейчас нет или вообще?

— Ну почему же, когда-то были, это все знают. Только люди так сильно их боялись, что всех поубивали.

— Кто это сделал?

— Все вместе. Последний дьяблеро, о котором я знал, погубил своим колдовством сотни человек. Терпение у людей лопнуло, они собрались все вместе, захватили его ночью врасплох и сожгли живьем.

— Когда это случилось, дон Хенаро?

— В 1942 году.

— Ты сам был при этом?

— Нет, меня не было, но о его смерти рассказывают до сих пор. Говорят, что от него даже пепла не осталось, только большая лужа жира.

Дон Хуан рассказывал о своем благодетеле-дьяб-леро без всяких подробностей, ни разу не назвав его по имени и не уточнив, где проходило обучение. Да и вообще дон Хуан очень редко рассказывал о своей жизни. Мне удалось узнать только, что он родился на юго-западе в 1891 году, почти всю свою жизнь провел в Мексике, что в 1900 году мексиканское правительство сослало его семью вместе с тысячами других соноранских индейцев в центральные районы страны и до 1940года он жил в Центральной и Южной Мексике. Таким образом, он много путешествовал, и его знания могли быть результатом самых разных влияний. Сам он считал себя индейцем из Соноры, но я не уверен, что его знания связаны исключительно с культурой соноранских индейцев.

Впрочем, выяснение его культурных корней в мои задачи не входит.

Учеником дона Хуана я стал в июне 1961 года. До этого времени я несколько раз встречался с ним при разных обстоятельствах, но всегда в качестве антрополога-наблюдателя. Во время наших первых разговоров я украдкой делал краткие записи, а затем, полагаясь на свою память, восстанавливал весь разговор. Когда я стал его учеником, вести записи оказалось гораздо труднее, ибо разговоры наши затрагивали множество самых разных тем. Дон Хуан разрешал мне, хотя и с большой неохотой, открыто записывать наши беседы, но делать фотографии и магнитофонные записи не позволил.

Мое ученичество проходило сперва в Аризоне, затем в Соноре — как раз в это время дон Хуан перебрался в Мексику. Я старался видеться с ним по нескольку дней подряд и как можно чаще. В летние месяцы 1961—1964 годов мои посещения участились и удлинились. Окидывая взглядом прошлое, должен признаться, что частые приезды-отъезды не позволяли мне полностью отдаться обучению, без чего овладеть колдовством, видимо, невозможно. Но были здесь и свои плюсы: такой режим позволил мне сохранить критическое отношение к происходящему, что было бы невозможным, находись я рядом с доном Хуаном неотлучно. В сентябре 1965 года я добровольно прервал свое ученичество.

Через несколько месяцев после разлуки с доном Хуаном я впервые задумал привести свои полевые записи в порядок. Собранный мной материал был очень обширен и содержал много лишнего, и я начал с классификации.

Я распределил весь материал по группам взаимосвязанных тем и методов, а в пределах каждой группы — по степени его субъективной ценности, то есть по силе его воздействия на меня. В результате возникла следующая схема: использование галлюциногенных растений; ритуалы и заклятия, применяемые при колдовстве; приобретение и употребление «предметов силы»; использование лекарственных растений; песни и легенды.

Однако, размышляя над явлениями, с которыми мне довелось столкнуться, я понял, что вся эта классификация слишком формальна и любая попытка улучшить мою схему приведет лишь к ее усложнению и ничего не даст по существу.

После моего бегства я потратил несколько месяцев на то, чтобы осмыслить свой опыт, то есть обучение последовательной системе верований посредством практического экспериментального метода. С самого начала было очевидно, что учение дона Хуана обладает своей системой. Как только он окончательно решил передать мне свое учение, в его объяснениях возникла определенная логика. Почувствовать эту логику и понять ее оказалось невероятно трудной задачей. По-видимому, это объяснялось тем, что и после четырех лет своего обучения я по-прежнему оставался новичком. Дон Хуан явно учил меня точно так же, как его самого в свое время учил благодетель, и сам он, вероятно, прошел через те же трудности, которые испытывал я. Дон Хуан как-то намекнул на это, признавшись, что ему нелегко было понимать своего учителя. Это убедило меня в том, что обучение колдовству — почти безнадежное по трудности предприятие. Лично мне, человеку западной культуры, явления, с которыми пришлось столкнуться при обучении, казались столь невероятными, столь необъяснимыми с точки зрения повседневного опыта, что я пришел к выводу: любая попытка классифицировать полевой материал, как это принято в университетской науке, обречена на провал.

В конце концов мне стало ясно, что знание дона Хуана имеет смысл рассматривать только в той плоскости, в какой видит его он сам, — тогда оно обретает достоверность и убедительность. Пытаясь согласовать свои взгляды со взглядами дона Хуана, я вскоре понял, что он использует понятия, которые для него очевидны, мне же совершенно чужды, и потому попытка понять учение дона Хуана так, как понимал его он сам, завела меня в тупик. Поэтому моей главной задачей стало выявить его концептуальную систему. Размышляя в этом направлении, я заметил, что одну часть учения, а именно использование галлюциногенных растений, дон Хуан выделял особо. Это позволило мне пересмотреть исходную схему.

Независимо друг от друга и при разных обстоятельствах дон Хуан использовал три галлюциногенных растения: пейотль (Lophophora williamsii), дурман (Datura inoxia, синоним Datura meteloides) и какой-то гриб, вероятно Psilocybe mexicana.

Задолго до появления европейцев американские индейцы хорошо знали галлюциногенные свойства растений и широко применяли их в лечении, колдовстве, для достижения экстатических состояний и просто ради удовольствия. В рамках своего учения дон Хуан связывал использование Datura inoxia и Psilocybe mexicana с приобретением силы, которую он называл гуахо, или союзником, a Lophophora williamsii — с приобретением мудрости, то есть знания правильного образа жизни.