Чтение онлайн

— Людей не трогать, это гости, — велел чародей и отпер денник…

Хорошо, что ему посчастливилось встать в проёме.

«Лошадь застоялась и решила выйти побыстрее» — так решил Давид и так же, скорее всего, подумал Кцол, поскольку студенты не проявили по отношению к поведению зверя практически никакого беспокойства — отошли на шаг назад, может быть, чисто рефлекторно, но даже в лицах не изменились. Когда новый Путник, моментально подобравшись и почти сгруппировавшись на манер атакующей собаки, с полными ужаса глазами уставился на разыгравшегося коня, в первые несколько мгновений Агнеотис с неизвестно откуда возникшим чувством снисходительности даже храбрился демонстративно, словно для пущего контраста между ними, косился на беднягу с недостойным ощущением собственного превосходства — и захлестнувшие его эмоции, скверные и низкие для чистокровного мага, вызывали отголоски стыда за собственную мелочность. Вдруг, например, в мире этого Максимуса не существовало животных, похожих на лошадь — вполне естественно и даже здраво, что он боится любого поведения, отличного от «спокойного».

Давид успел презрительно покоситься на чужеземца, успел отметить к собственному неудовольствию, что Макс, несмотря на откровенный и сильный испуг, инстинктивно выставил руку на уровне чужого живота в попытке отгородить рыжеволосого студента от опасности (как будто его хилая ладошка могла бы как-то помочь). Даже успел признать, что подмастерье у господина магистра не такой уж и скверный, раз думает о чьей-то ещё сохранности помимо собственной, и пристыдить себя ещё яростнее за недостойные мысли…

И всё это за те несколько мгновений, пока танец Дрозда в деннике и его агрессивная молотьба копытами по полу вписывалась в рамки нормального. Поскольку потом, задрав голову, конь заржал вновь — и этот звук вынудил присесть уже всех троих.

Голос плотоядной лошади — совсем не то, что голос лошади травоядной. Хищное рычание Максу не послышалось, оно и правда могло родиться благодаря магимутировавшей голосовой щели. Рёв, смахивавший больше на медвежий, прокатился по конюшне раскатом грома, взбесившийся на ровном месте жеребец, выпучив глаза, ронял на пол пену, мотал головой и рассекал воздух хвостом, каждый удар копытами высекал из бетона искры. И всё это сопровождалось оглушительным ржанием, хрипом и всхрапом; он выл и ревел и даже по-собачьи жадно поскуливал, пока горящие в полумраке денника глаза неотрывно следили за студентами академии, гипнотизируя и парализуя. Даже курица в цепкой хватке Максима покорно смирилась с судьбой и обмякла в крепко стиснутом кулаке. Колдун невозмутимо замер в дверном проёме, выступая теперь единственной преградой разбушевавшемуся зверю; запертый в довольно скромном пространстве денника, как тигр в клетке, Дрозд бросился сначала в один угол, затем в другой, несколько раз саданул в прыжке задними ногами по стенам — дерево жалобно задребезжало, грозясь треснуть, — после чего, к ужасу присутствующих, внезапно пошёл на таран.

Чародей даже ухом не повёл, и если бы Макс не успел уже немного понаблюдать за этим человеком в быту, решил бы, что он не может пошевелиться, оцепеневший от неожиданности или страха. Конь ринулся на окаменевшего мага, в последний момент вдруг затормозил всеми четырьмя и встал как вкопанный — мускулистая грудь с бугрящимися мускулами остановилась сантиметрах в десяти от чародейского живота. Захария моргнул и… больше не предпринял ничего. Только сверлил лошадь раздражённым и тяжёлым взглядом, сжав и без того тонкие губы в почти неразличимую полосу. Всхрапнув, жеребец попятился, стремительно обернулся вокруг своей оси, поднялся на свечу и предпринял последнюю попытку избавиться от препятствия — ударил дважды передними ногами, ударил хирургически точно выверенными движениями, целясь мимо головы, но размахивая копытами в опасной близости от чародейского лба.

— Я велел не трогать.

Сложно было сказать наверняка, что напугало Макса больше — агрессивное поведение плотоядной лошади, вознамерившейся атаковать, или это отчётливое, ледяное, пробирающее до самых костей напоминание. Дрозда оно вразумило быстро — нехотя вернувшись в естественное для коня положение, всё ещё злой и напористый, он замотал головой, разбрызгивая пену, но попыток прорваться более предпринимать не пробовал. Напротив — пораскинув немного мозгами, он, признавая поражение, попятился нехотя прочь от выхода. Попятились и вышедшие из парализующей растерянности свидетели внезапного буйства, поскольку никому из них прежде не доводилось воочию наблюдать, как Захария выходит из себя, но голос и тон, которым напомнил о своём приказе колдун, вполне прозрачно намекали: магистр Хаоса сейчас в нехорошей близости от бешенства.

Давид уже успел догадаться — они имели дело с буйной скотиной, достаточно разумной, чтобы понимать речь и подчиняться командам, поэтому Максимус и отреагировал так, как отреагировал, причём распознал угрозу гораздо раньше остальных и даже предпринял слабую попытку загородить собой непосвящённых, пускай и заведомо бессмысленную. Шёпот, стыдивший Агнеотиса, стал чуточку громче.

— Молодёжь, — обернулся к ним Захария. — К стене.

Троица синхронно метнулась в указанном направлении и вжалась в неё спинами как могли плотнее.

— На выход, — приказал колдун присмиревшему питомцу. — И только попробуй тронь кого.

Каждый удар подков по бетону отзывался эхом в такт биения их сердец. Не отрывая от гостей пристального хищного взгляда, Дрозд медленно покинул денник, неторопливо направился в сторону левады… и лишь на миг замедлившись возле Кцола и шумно и жадно втянув воздух с запахом его волос и кожи мягкими крупными ноздрями, раздражённо и нетерпеливо выскочил на улицу.

— Прошу простить, — даже ради приличия не изобразив раскаяние, бросил всё ещё раздражённый чародей. — Он отвык от посторонних.

И, не растрачивая больше ни капли драгоценных сил, ненадолго скрылся в последнем отсеке, чтобы поковыряться немного за стенкой — через мгновение послышался лязг металла (вынул из пня топор). Когда студенты вслед за шагнувшим вперёд Максом приблизились, колдун уже тянул к птице костлявую руку. Фартук из кожи висел на нём, туго затянутый на поясе.

Вот так просто? — глазам не верил молодой Путник, подчиняясь непроизнесённому приказу как зачарованный. — Он просто возьмёт и даже не скажет больше ничего?

— Запоминай, — кратко сказал магистр, забирая вялую, придушенную почти насмерть курицу.

Сжимая тяжёлый топор одной рукой, второй он уложил птицу на спину, длинными пальцами стянув оба крыла друг к другу, плотно прижал к пеньку и одним ударом снёс голову. Кровь хлынула вперёд, заливая пол, пеструшка дёрнула лапами и вдруг принялась колотиться и биться в его хватке, разбрызгивая кровь во все стороны, а отрубленная голова, скатившаяся на камни, с пока ещё живым глазком раскрывала и закрывала клюв, из которой проглядывал поалевший и мокрый язычок.

— Главное — не выпускай, пока не прекратится агония, — ровным тоном распорядился Захария, не обратив внимание на заметно побледневших слушателей. — Иначе придётся мыть пол, она долго может носиться. Но я это уже объяснял. Ясно?

— Да, Мастер, — Максим постарался придать своему голосу как можно больше твёрдости: не хотел показывать свидетелям, насколько далёк от разделки домашней живности.

Какое-то время все трое молча наблюдали за постепенно стихающими рывками, и когда кровь перестала бить, а начала лишь стекать по пеньку, колдун поднял тушку и уложил на разделочный стол. Макс тут же подошёл ближе, готовый ассистировать в случае необходимости.

— Подай короткий нож и принеси ведро для отходов.

Парень выполнил приказ, не издавая ни звука.

— В курице всё проще. Вскрываешь живот… вываливаешь внутренности в ведро… отрезаешь ноги вот по этот сустав… Пока не забыл: голову с пола подними и тоже в ведро кинь… угу. Дальше совсем легко: выщипываешь перья и складываешь их горкой тут, аккуратно, они нужны чистыми. Следи, чтобы внутри не осталось органов — особенно… — раздался хруст, и серые руки Захарии извлекли из тельца какую-то трубку с мешками. — …органов дыхания. Закончишь с перьями — и всё. Понятно?