Чтение онлайн

— Хорошо. — Я кивнула, прокручивая в голове варианты. — Теплые и темные места. Это подвал, чердак, котельная. Но если ее привлек запах трав, она могла пойти в оранжерею или в лаборатории целительского корпуса. Там всегда есть сушеные растения, экстракты, алхимические составы.

— Туда же охрана ходит! — Мира снова испугалась, ее глаза расширились до размера блюдец. — У них обход каждые два часа! Если они найдут ее раньше нас…

— Значит, нам нужно успеть до них. — Я решительно схватила плащ, висевший на спинке стула, накинула на плечи, застегнула на ходу. — Идем. Разделимся. Ты проверяешь подвал и котельную. Я — оранжерею и лаборатории. Встречаемся через час у главного входа.

— А если не найдем? — Мира стояла неподвижно, глядя на меня с надеждой и отчаянием одновременно.

— Найдем, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Нечего паниковать раньше времени. Соберись. Багире сейчас страшнее, чем нам. Она в незнакомом месте, одна, без еды, без защиты, без тебя. Она нуждается в нас.

Мира кивнула. Вытерла глаза, расправила плечи. В ней снова проснулась та самая Мира, которая могла завалить экзамен по боевой магии и при этом найти в себе силы шутить. Она начала собираться — натянула сапоги, застегнула куртку, сунула в карман любимый корм Багиры, чтобы приманить ее знакомым запахом.

Я вышла в коридор, и только там позволила себе на секунду закрыть глаза и глубоко вздохнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Вечер пятницы. Академия почти пуста — большинство студентов разъехались по домам или сидят по комнатам, готовясь к выходным. Кошка-нечисть, которая может натворить непоправимых бед, если ее не поймать вовремя. И две девушки, которые бегают по корпусам в поисках беглеца, рискуя нарваться на охрану и лишиться всего — учебы, грантов, будущего.

Идеальное завершение идеальной недели. Просто идеальное.

Я расправила плечи, вскинула подбородок и быстрым шагом направилась к лестнице. Времени на раздумья не было. Где-то там, в лабиринтах Академии, пряталась маленькая, перепуганная кошка-нечисть, и только мы могли ее спасти.

Весь этот бесконечный, выматывающий, проклятый вечер мы с Мирой петляли по коридорам Академии, как две загнанные крысы в лабиринте, но черная наглость, словно издеваясь над нами, испарилась. Растворилась в сыром, холодном воздухе, оставив после себя лишь липкое, тошнотворное чувство вины и нарастающей, захлестывающей паники.

Мы обошли все. Абсолютно все. Оранжерею с её влажными, удушливыми испарениями и длинными, дрожащими пальмовыми тенями, которые плясали на стенах в свете моего фонаря. Лаборатории, где до сих пор пахло озоном, горелой медью и серой — остатками дневных экспериментов. Мрачный, гулкий подвал с его высокими сводами, где каждый шаг отдавался эхом, заставляя сердце сжиматься. Котельную, откуда тянуло сухим жаром и угольной пылью, оседающей на языке. Столовую и кухню, где уже остыли огромные котлы и где пахло вчерашним хлебом и сыростью.

Я заглядывала в каждую щель, куда могла бы протиснуться кошка. Шарила руками под стеллажами, не гнушаясь паутиной, которая липла к пальцам. Распахивала створки шкафов, в которых теснились лабораторные склянки с мутными реактивами или столовые принадлежности, сваленные в беспорядке. Мира, сначала звавшая Багиру едва слышным, доверительным, почти интимным шепотом, перешла на полный голос, а потом, когда её горло сжал страх, снова сорвалась на испуганный, прерывистый шепот — ей казалось, что каждое громкое слово привлечет охрану.

Но кошка, это маленькое темное создание с серебряными рунами на ошейнике, которое две недели спало у подруги на коленях, не отзывалось. Тишина давила на уши, как вата. Густая, плотная, непроницаемая.

— Её здесь нет, — сказала я, когда мы в который уже раз вышли из столовой. Мой голос прозвучал глухо и устало. — Вообще нет. Мы зря теряем время, Мира.

— Не может быть, — прошептала она, и в её голосе задрожали слезы, которые она сдерживала последние два часа. — Она должна быть здесь. Где-то здесь. Она не могла уйти за пределы Академии, она же… она же домашняя. Она моя.

— Мира. — Я остановилась так резко, что она чуть не налетела на меня. Я развернулась к подруге, и в неровном, дрожащем свете магического фонаря, который я держала в руке, её лицо выглядело болезненно-бледным. Под глазами залегли глубокие тени, волосы выбились из косы и растрепались, делая её похожей на испуганную девчонку, а не на студентку факультета некромантии. — Как ты вообще могла не проследить за тем, чтобы закрыть ее в клетке?

Мира отвела взгляд. Её плечи поникли, и вся она как-то сжалась, словно пыталась стать меньше.

— Ну я отвлеклась, — выдохнула она.

— Что? — Я заставила свой голос звучать спокойно, хотя внутри всё вскипело, словно вода в пробирке над открытым пламенем. Мне потребовалось физическое усилие, чтобы не повысить тон. — Как вообще можно отвлекаться, когда у тебя в комнате запрещенная нечисть?

— Да если бы ты не вернулась так рано, я бы тебе ничего и не сказала бы, — проговорила Мира тихо, и её голос был таким маленьким, что мне стало почти больно. Она подняла на меня глаза — виноватые, блестящие. — Ты же всегда такая правильная. Правила, запреты, уставы. Ты в первый же день чуть не заставила меня её выкинуть.

— Я бы и дальше надавила бы, — сказала я, не отводя взгляда. В словах не было жестокости, только горькая правда. — Потому что это опасно. Потому что если бы её поймали, тебя отчислят без права восстановления. Потому что она — порождение хаотичной магии, Мира, и её инстинкты никто не отменял. Она может кого-нибудь покусать. Или поцарапать так, что рана начнет гноиться. Или…

— Я знаю! — перебила она, и в её голосе, наконец, прорвалось что-то живое, отчаянное. В глазах блеснули слезы, одна скатилась по щеке, оставляя влажный след. — Я знаю всё это, Эйра! Я не дура, я с первого курса помню, что говорят о нечисти. Но я не смогла! Я не смогла её развеять, понимаешь? Ты же видела её тогда и сейчас. Она была крошечной, мокрой и дрожала. А теперь она… она спит у меня на коленях, когда я читаю. Она мурлычет — настоящим, живым мурлыканьем! — когда я глажу её за ухом. Она смотрит на меня. Как я могла?

Я смотрела на неё, и гнев постепенно отступал, уступая место тяжелому, выматывающему пониманию. Я знала эту историю. Мира всегда была той, кто приносил домой бездомных котят, даже когда мать запрещала. Она не умела проходить мимо чужой боли, и это было одновременно её силой и её проклятием.

— Ага, — сказала я, и в голосе моем прозвучала горечь, которую я не могла скрыть. — Очень милая. Особенно когда она уже несколько раз меня поцарапала. У меня на руке до сих пор шрам, если ты помнишь.