Чтение онлайн

— Ну, если ты так настаиваешь на оплате… Я, конечно, мог бы попросить что-то поистине грандиозное. Сопоставимое масштабу трагедии, от которой тебя спасу. Например, чтобы ты сдала за меня экзамен по артефакторике. Или целительству. Или, что будет идеально, и то, и другое сразу. Чтобы я просто пришел, сел, а в зачетке уже высший балл. Представляешь эту картину?

— Сразу же говорю: сдавать за тебя экзамены я не буду! — выпалила я, чувствуя, как уши запылали уже не от возмущения, а от абсурдности его предложения. — Даже не мечтай! Я скорее пойду в подземелье одна, с голыми руками, против этой нечисти!

— Какая воинственная, — он покачал головой с притворной печалью. — А я уже размечтался. Представил себе спокойное, беззаботное лето. Ладно. Так и быть, я сжалюсь над твоей гордостью. Цена будет скромной. Даже не цена, а так… символическая плата.

Он выдержал драматическую паузу, наслаждаясь моментом. В его глазах плясали блики от магического светильника, и в них больше не было ни злости, ни обиды. Только чистая, незамутненная надежда и какое-то трогательное, мальчишеское ожидание.

— Одна прогулка по городу, Эйвери, — сказал он мягко, и его голос обволакивал, укутывал, убеждал. — Вдвоем. Только ты и я. Никакой нечисти, никаких академий. Просто прогулка. И одно дополнительное занятие вне этих стен. Там, где нас никто не знает и не будет дергать дурацкими заданиями. Всего лишь это.

Я замерла. Воздух между нами, казалось, загустел, превратившись в янтарную смолу. Каждое его слово падало в эту смолу и увязало в ней, отдаваясь долгим вибрирующим эхом в моей душе. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, а он стоял в двух шагах, непринужденный, уверенный, и смотрел на меня сверху вниз. Смотрел так, как не смотрел никто и никогда. В его взгляде была готовность ждать. Готовность отступить, если я сейчас пошлю его. Но вместе с тем — спокойная, непоколебимая вера в то, что я соглашусь. Он заложил бомбу замедленного действия под мои оборонительные сооружения и теперь просто стоял, ожидая, пока рухнут стены. И что самое ужасное, где-то глубоко внутри, под слоями страха, гордости и упрямства, я уже знала: он дождался.

Я не собиралась принимать его помощь. Ни за что. Никогда. Даже если бы он оказался последним человеком в этой Академии, а все остальные маги, студенты, преподаватели и сторожа взяли бы и испарились, словно утренний туман над Восточным озером. Даже если бы каменные полы под моими ногами разверзлись, являя бездонную пропасть, а единственной опорой во всей вселенной осталась бы его протянутая рука — сильная, с длинными пальцами и побелевшими костяшками от вечных тренировок с мечом. Нет. Спасибо. Обойдусь. Как-нибудь сама. Упаду в пропасть, расшибусь, но не приму.

Я повторяла это про себя, как мантру. Как заклинание высшего порядка, способное защитить меня от его чар. Не от его магии, нет — его магия была разрушительной, грубой, смертоносной. Огненные вихри, способные плавить камень. Силовые волны, от которых трескались стены полигонов. Воздушные лезвия, рвущие плоть тренировочных манекенов так легко, словно те были сделаны из бумаги. Все то, чем боевые маги крошат противников на турнирах и в реальном бою, за что их боятся и уважают. Но это не пугало меня. Совсем.

Страшным — по-настоящему страшным, до дрожи в коленях, до противного холодка в солнечном сплетении — было другое. То, как он смотрел на меня. Не так, как смотрели другие парни в Академии — с наглым интересом или показным равнодушием. Он смотрел так, словно видел меня насквозь. Словно читал каждую мысль, каждое сомнение, каждую мою глупую надежду. Словно ему было по-настоящему интересно то, что скрывается за моей броней из язвительности и холодности.

И его улыбка. Эта проклятая, невозможная улыбка — не нахальная, не самодовольная, а мягкая, понимающая, какая-то очень личная, будто мы с ним знали друг друга тысячу лет и делили на двоих какой-то огромный, важный секрет. И его голос — низкий, бархатистый, с легкой хрипотцой, словно он только что проснулся или, наоборот, еще не ложился. Этот голос проникал под кожу, как теплое вино, растекался по венам и заставлял мое сердце биться быстрее — не от страха, а от чего-то совершенно другого.

Вот это было по-настоящему опасно. Это могло разрушить меня куда вернее любого огненного вихря.

— Нет, — сказала я твердо, стоя в темном коридоре мужского общежития, и мой голос прозвучал холоднее, чем я рассчитывала. — Я сама справлюсь.

Он стоял передо мной — высокий, широкоплечий, в простой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и от него пахло мятой и озоном, как после грозы. Позади него, в глубине коридора, горел одинокий магический фонарь, и его свет золотил темные волосы Лайама, делая их похожими на расплавленную бронзу.

Я ожидала, что он начнет спорить. Что нахмурится, скрестит руки на груди и скажет что-нибудь вроде «Не глупи» или «Ты же понимаешь, что одна не справишься». Так сделал бы любой другой парень. Так сделал бы Феликс, видно еще один его друг — он всегда, когда мы пересекались, спорил со мной до хрипоты, доказывая, что я слишком упряма и что мое упрямство до добра не доведет.

Но Лайам не был любым другим парнем. В том-то и заключалась проблема.

Он улыбнулся. Не нагло, не вызывающе, не с той снисходительной усмешкой, с какой обычно смотрели на меня боевики, когда я пыталась делать вид, что не нуждаюсь в их помощи. Он улыбнулся мягко, понимающе, почти нежно — так, словно моя резкость вовсе не обидела его. Словно он понимал причину этой резкости. И от этой улыбки, от этой чертовой нежности, у меня внутри что-то дрогнуло, и мне захотелось одновременно ударить его кулаком в плечо и… Нет. Только ударить. Определенно только ударить.

— Как знаешь, — ответил он, и его голос прозвучал до отвращения спокойно. Он отступил на шаг назад, уступая мне дорогу. — Но если вдруг передумаешь — я буду неподалеку.

— Не передумаю, — отрезала я. Голос прозвучал резко, словно удар хлыста.

Я развернулась на каблуках своих сапог — резко, слишком резко для того, чтобы движение выглядело уверенным, — и зашагала прочь по темному коридору. Мои шаги гулко отдавались от каменных стен и высокого потолка, множились эхом, разбегались по пустым переходам. Я шла быстро, почти бежала, перепрыгивая через выбоины в каменном полу, и спиной чувствовала его взгляд. Он прожигал меня насквозь — горячий, пристальный, внимательный. И я знала, знала совершенно точно, что он стоит и смотрит мне вслед, не двигаясь с места.

Я не обернулась. Не доставила ему такого удовольствия. Не показала, что мое сердце колотится где-то в горле, а дыхание сбилось вовсе не от быстрой ходьбы.

Прошло три часа. А может быть, четыре. Я потеряла счет времени где-то между библиотечным чердаком и оранжереей, когда стрелки моих карманных часов замерли — то ли от пыли, то ли от какого-то остаточного заклинания, витавшего в воздухе. Время остановилось, застыло, как желе, а вместе с ним застыла и моя надежда найти эту проклятую тварь.

Ночь опустилась на Академию тяжелым, непроницаемым покрывалом. Она прокралась через бойницы, просочилась сквозь щели в старых оконных рамах, залила коридоры плотной, вязкой чернотой, которую не могли разогнать даже магические фонари. Даже звезды — вечные, верные звезды, которые обычно мерцали сквозь облака над Академией, — исчезли, спрятались за плотной пеленой туч, словно боялись смотреть на землю.

Я облазила каждый уголок, который могла вспомнить за три года учебы. Каждую щель, каждую нишу, каждое потайное место. Чердак над библиотекой, где пахло вековой пылью, сухими травами и мышами — этот сладковатый, тошнотворный запах, от которого першило в горле. Я перерыла груды старых книг и свитков, опрокинула стопку деревянных ящиков, заглянула в дымоход камина, который не разжигали, наверное, со времен основания Академии. Подвал под лабораторным корпусом — сырой, холодный, пропахший плесенью и химическими реагентами, где со стен свисали седые клочья паутины, а под ногами хрустели какие-то древние кости — то ли мышиные, то ли птичьи, то ли, прости Мерлин, человеческие. Там было так темно, что мой световой шар дрожал и гас каждые пять минут, и мне приходилось тратить силы на его поддержание.