Чтение онлайн

– Просто жаль, что я потратила столько времени. Вместо этого могла бы собрать информацию для нашего проекта.

Мелани выглядела совсем подавленно. Она все перечитывала и перечитывала одни те же строки в документах на заявку.

– Это все моя вина…

– Нет… – произнесла я намеренно неубедительно.

Мы покинули остров, когда мне было двенадцать. Папа так никогда и не сказал, почему. Вероятно, накопилось слишком много проблем с церковью, или с Нюней, или с моей школой.

Или, может быть, Мэн был для него слишком добропорядочным и провинциальным. Маловато безбашенных собутыльников, не хватало продавщиц, помешанных на всем американском. Привычка моего отца раздавать пустые обещания магическим образом сжимала бескрайние просторы до размеров передвижного туалета. С каждым днем нам приходилось избегать все больше и больше людей и мест, так что в конечном счете мы были вынуждены стирать белье в ванной, потому что могли встретить кого-нибудь из папиных бывших по пути в прачечную.

В течение следующих пяти лет нас кидало из одной промышленной части страны в другую. Менялись города, а тусклые индустриальные пейзажи оставались.

Живописную Англию, которую обычно изображают на картинах, я увидела только повзрослев. А до того – никаких тенистых деревень с коробок шоколадных конфет. Никаких упитанных буколических овечек. В стране проселочных дорог мне достались окраины Манчестера, Хаддерсфилда и Лидса. Моя Британия пахла тухлыми яйцами и шумела парившими по улицам мусорными мешками. Вид из окна – граффити и мокрый цемент, а по соседству – шестнадцатилетние мамаши, менявшие пеленки на капотах автомобилей, пьяницы (и иногда мой отец), подпиравшие стены и певшие «Унеси меня на Луну» [48] через дорожные конусы.

На севере мое образцовое британское произношение, которому я с таким трудом научилась, вызывало подозрения. Мои одноклассники издевались надо мной, называя Леди Понсонби [49] .

Поскольку имитировать местный говор с его размытыми гласными у меня никак не получалось, мне снова пришлось на время онеметь (иногда в качестве превентивной меры я сжевывала себе язык до такой степени, что переставала его чувствовать). Эти приступы немоты серьезно беспокоили моих учителей. В Траффорде меня даже послали к школьному психологу, который попросил взять куклу и показать, где меня трогали.

Но вообще я меняла школы примерно раз в полгода – именно за это время учителя успевали определить меня как альтернативно одаренную. И тогда же директора школ начинали задавать вопросы об отсутствующих у меня документах – при поступлении папа каждый раз говорил, что как раз в процессе их восстановления после пожара.

Однажды вечером в Ливерпуле отец познакомился с одним человеком во время викторины в пабе. Они оба настаивали (и правильно), что самым большим графством в Англии был Северный Йоркшир, и вступили в яростное противостояние с несогласными товарищами по команде. В итоге на бланке оказался неверный ответ (Йоркшир), и весь остаток вечера мой отец и его новый друг изрыгали ругательства и саботировали игру. А еще они с удивлением обнаружили, что у них очень много общего. Обоих бесило, как пресса выставляла каждого погибшего ребенка каким-то святым вундеркиндом. Оба думали, что Тони Блэр – самодовольный кретин. И никто из них не жил в стране легально.

Постоянно сплевывая на пол, папин новый знакомый упомянул, что знал кое-кого, кто продавал поддельные свидетельства о рождении и паспорта, и что он был бы рад «организовать» встречу.

Если мне не изменяет память, эти первоклассные документы стоили две тысячи фунтов и не предполагали посещений аэропортов или путешествий с багажом. Посредник, который продал нам документы, также озадачил нас своей потрясающей гарантией: «Если не повезет и вас остановят с ними на границе, то мы сделаем еще один комплект бесплатно».

Новые паспорта, естественно, означали и новые имена.

– Не надо на меня так смотреть, – сказал мне тогда отец. – Как говорил Уильям Клод Филдс: «Неважно, как тебя зовут, важно, на что ты отзываешься». Ты думаешь, я забираю у тебя имя, которое тебе подарила мать? Так ты считаешь? Но этот паспорт – вот настоящий подарок. Он дает тебе свободу путешествовать далеко за границы тех мест, откуда ты родом. Вместо того чтобы вести себя как упрямый ослик, могла бы сказать спасибо…

Отцовская речь о свободе была, разумеется, пустой болтовней. Он не рискнул бы подвергать наши паспорта такой проверке, как путешествие за границу. Но мы переехали на юг, потому что у отца появились документы, которые позволяли претендовать на более приличное съемное жилье. Плюс он сказал, что «все деньги стекаются в Лондон», что подразумевало и увеличение «заработка» – под этим он, конечно, подразумевал жертв поэлитнее.

Мы приехали в столицу в тот самый год, когда Ник Лисон довел банк «Бэрингз» до банкротства [50] . В тот же год Молодые Британские Художники, демонстрирующие в музеях кишки и члены, поехали в Америку с выставкой «Brilliant!», а Королева написала письмо Принцу и Принцессе Уэльским, рекомендуя им скорейший развод [51] . Необычное стало повседневным, и мощеные улицы вздымались от агрессивной витальности. «Блур» играли свою «Юниверсал» на крыше над чадящей Оксфорд-стрит [52] . Озлобленный подросток зарезал своего учителя за Школой Св. Георга [53] . И волей-неволей я начала рассматривать свои жизненные неурядицы с совершенно другой точки зрения.

Семнадцатилетняя, без матери и имени, которое мне дали при рождении.

Я вспоминаю, как сидела в нашей едва ли пригодной для жизни комнатке и читала самую первую колонку Бриджет Джонс в «Индепендент»: «Видимо, ненавижу я себя с тем же упоением, с каким сейчас выкурила сорок сигарет». И думала: «Как, наверное, приятно писать такое в глянцевом журнале, не опасаясь уголовного преследования. Какая же это привилегия – использовать слово „я“, чувствуя на это полное право». И, кем бы я ни была, я должна была добиться для себя успеха. Не желая больше оставаться бестелесным призраком, гремящим цепями на чердаке жизни, я решила встать в полный рост и пройти сквозь стены.

Мне начало нравиться, что папа всегда действовал «немножко незаконно». Зато быстро и эффективно. Он любил повторять, что ложь сложнее проглотить, чем правду, зато точно проще переварить. Жизнь – сложная штука. Обман делает ее проще.

В то время как большинство тинейджеров посылали своих родителей на хрен и укатывали за город на поиски самого дикого рейва, я делала с точностью до наоборот – держалась поближе к отцу и изучала все его приемы «пропащего парня».

Для отца внешность не была решающим фактором. Он решительно и почти что грубо отвергал женщин с упругой, как пляжный мячик, грудью, которые хороши со всех ракурсов. Отец мог увлечь любую, но особенно внимательно относился к сутуловатым и скромным, которые опускали глаза и нервно поправляли юбку под столом.

Короче говоря, его интересовали: женщины, которые нелестно о себе отзываются; женщины, которые не принимают комплиментов и ухаживаний; и женщины слишком вежливые для отказа от выпивки. А если он находил еще и такую, для которой единственным способом поднять себе самооценку была внешность – и было видно, что она добрый час мучила свои волосы и подбирала лак, подходивший к свитеру, – тогда все, уже через неделю наши вещи гарантированно переезжали в ее квартиру, а папа начинал играть ее ручного кавалера.