Чтение онлайн

Хозяйчик снова наполнил кубки вином, и они выпили. Мысли стали легкими, всплывали образы, осевшие на самое дно души, сами собой срывались с уст сокровенные вопросы.

— Кто ты, брат? — спросил Матео.

Его попутчик глядел на крестьянина, который, несмотря на полуденный зной, шел за плугом, и его глаза снова были полны таинственной печали. За полем, которое вспахивал крестьянин, виднелись глиняные, крытые тростником хижины маленькой деревеньки. Казалось, она стоит на острове, — со всех сторон ее обмывала водная гладь рисовых полей. Два буйвола тянули плуг. Их спины были грязно-серого цвета, как пересохшая земля.

Катаец вспомнил одно старинное сказание и подумал: «Крестьянин идет за плугом, а мы сидим в тени, словно поэты в императорском парке».

Вот какое сказание он вспомнил. Юноша нашел красную жемчужину величиной с вишню. Помещик захотел отнять у него эту жемчужину, потому что юноша нашел ее на его земле, но тогда юноша обернулся драконом. Из пасти дракона забила струя воды и вмиг затопила долину, превратив ее в озеро. Помещик утонул, а дракон помчался по ущельям. Догоняя его, потекла река, и дракон доплыл по ней до моря.

Солнце отражалось в серебристой чешуе дракона, а потом дракон ушел на дно. Но тихими летними ночами, в полнолуние, он выплывает то тут, то там…

— Когда-то у меня был кусок земли, — сказал, наконец, катаец в ответ на вопрос Матео. — Жена моя была трудолюбива и кротка, как котенок. У нас была дочка. Однажды помещик заявил: «Мне придется повысить арендную плату, сейчас тяжелые времена. Ты должен мне немедленно отдать все, что задолжал. Ты взял у меня пять четвериков риса». В тот год урожай был плохим из-за наводнения… Но помещик был добр. «Пришли мне твою дочь, тогда ты получишь отсрочку…»— пообещал он. Жена плакала…

Хозяйчик взял кубок с рисовым вином и опорожнил его. Глаза его были устремлены вдаль. Казалось, он рассказывает чужую историю.

— Помещик бил нашу дочку и заставлял ее делать самую тяжелую работу. Он запретил ей с нами разговаривать. Щеки ее впали, она бледнела и чахла с каждым днем. Когда наш цветок лотоса умер, я одолжил деньги на гроб. Нам не на что было купить белую одежду, но печаль наша была велика… У нас в хижине всегда было чисто прибрано. С утра до ночи мы работали на поле, и у нас почти не осталось долгов. Но вот однажды помещик пришел ко мне и сказал: «Враги напали на нашу страну. Ты должен идти воевать. Отправляйся в город и запишись там в отряд». Так я стал воином. Но войско наше было слабым, мы потерпели поражение. Когда мы отступали, я взял себе этого мула. Но я слишком поздно приехал домой. Хижину нашу разрушили, жену убили, а на полях паслись чужие кони.

Катаец умолк. В ветвях чирикали птицы. На белом платке лежали кости курицы. Матео и катаец сидели в тени и молчали. Ручей, казалось, тек уже не так быстро. Ястреб камнем упал на лужайку, схватил цыпленка и взвился со своей добычей в бледно-голубое небо.

— Все это было уже давно, — сказал катаец. — Теперь я странствую по стране. Люди смеются над моими соломенными шляпами. Одна из них моя, другую носила жена, когда работала рядом со мной в поле, а вот эта, маленькая, с нарисованными цветами — впрочем, их уже не видно, они стерлись, — эта шляпа принадлежала дочке. Но во всем есть свой порядок. Все имеет смысл. Курицу я украл у помещика. Я поеду с тобой в Ханбалык или еще куда-нибудь, мне все равно. В моих вещах спрятан наконечник копья.

Матео откашлялся и провел рукой по волосам.

— Поезжай со мной, — сказал он сдавленным голосом. — Я больше не буду называть тебя Хозяйчиком… Хорошо, что у тебя в вещах спрятан наконечник копья.

— Меня зовут Фань Гунн-ду, — сказал крестьянин.

«Вот как я теперь живу», — думала Ашима. Ю звонко смеялась в саду. Пение птиц сливалось с кудахтаньем кур. Почему Ю не ходит на цыпочках? Ашима хотела было рассердиться, но вспышка гнева тут же прошла. Она не станет ругать Ю.

Шум утра мешал теперь Ашиме. Третий двор, куда выходили окна ее комнаты, был достаточно отдален от улицы, чтобы сюда не доносились голоса прохожих, крики разносчиков, грохот проезжающих повозок. Да что толку, ведь все равно птицы громко пели, куры кудахтали, а малейший шум, вплоть до шагов в саду, тревожил ее.

Молодой господин уже давно ушел из дому.

«Я собирался провести сегодня весь день дома, но министр Ахмед послал за мной, — сказал ей Марко перед уходом и, натянуто улыбнувшись, добавил — Прости меня, пожалуйста, Ашима». Торопливо простившись, он ушел.

Она все больше убеждалась, что была для него всего лишь чем-то вроде красивого камня, украшения, без которого легко можно обойтись.

Быть может, ей надо было сказать ему в ответ: «Почему вы извиняетесь передо мной? Я вас не понимаю, мессер Поло. Что может быть важнее ваших дел при дворе?» Потом она могла бы добавить: «Вы же знаете, я больше всего люблю быть одна».

Она придумала еще много других ответов, один другого удачнее, и все они были исполнены иронии. Ее тонкое лицо оживилось, и глаза заблестели из-под век, выточенных, казалось, из яшмы. Она взяла серебряное зеркало с красивой ручкой из слоновой кости и принялась его полировать. Разве она не хороша собой? Она поглядела на свое отражение. Листья плакучей ивы затрепетали от ветра и запели свою тихую песенку, и в такт ей тревожно заплясали тени веток.

Ю принесла чай. Она неслышно ступала по ковру, ее движения были грациозны, как у танцовщицы. Ашима отложила зеркало и отошла от окна.

— Ты такая веселая, — сказала она. — Ты всегда смеешься.

Девушка бросила быстрый взгляд на свою госпожу и даже вздрогнула от испуга. Неужели она чем-нибудь рассердила госпожу? Но Ашима не казалась сердитой, только, быть может, немного грустной. Разве она не слышит, как поют птицы?

— Я кинула в бассейн маленький камешек, — сказала Ю, — и золотые рыбки бросились врассыпную. Это было так весело.

Она показала руками, как стремительно умчались рыбки, и, подражая им, так смешно открыла рот, что Ашима не могла не рассмеяться.

— Ну, прекрати, Ю, — сказала она, снова став серьезной. — Мне ведь вовсе не хочется смеяться.

Ю сразу послушалась. Но лицо ее по-прежнему так и сияло радостью. И можно было не сомневаться, что при первом удобном случае она снова громко рассмеется.

— Мне у вас так хорошо, — отважилась объяснить она. — Вы так добры ко мне, никто меня не бьет, и я всегда сыта.

«Ю радуется тому, что ее не бьют», — подумала Ашима и с чувством стыда почувствовала, как она неблагодарна судьбе. Как могла она забыть, — забыть голод, побои, лохмотья, грязную камышовую подстилку… Так она и жила бы, не освободи ее Матео и Марко. Ашима обняла свою служанку.

— Ах, Ю, — проговорила она, не зная, плакать ли ей или смеяться. Немного помолчав, она вдруг сказала — Я хочу спросить тебя…

Служанка вытянула голову и, сгорая от любопытства, нетерпеливо облизала губы красным язычком. По ее виду было ясно, что она рассчитывает услышать великую тайну.