Чтение онлайн

В давние годы мой хороший приятель, театральный режиссер, не умевший пробиться на большую сцену, ставил «Недоросля» в своей квартире. Он предложил мне попробовать себя в роли Правдина, которого трактовал в соответствии с модным поветрием как представителя холодной, безжалостной силы, вторгающейся в уютный патриархальный мирок и разрушающей его налаженный быт аргументами. Я легкомысленно согласился, и ничего хорошего из этого не вышло. С маниакальным упорством я нес отсебятину. Прилежно заученные реплики застревали комом в горле, я врал напропалую, только бы не молчать. Режиссер недоумевал, терял терпение, приходил в ярость. Но вновь и вновь я ошарашивал импровизациями, которые хоть и вызывали у публики смех, но совсем не тот смех, на который рассчитывал режиссер. Актриса, играющая Софью… Ее портрет украсил бы выставку детского рисунка. Худая, мосластая, с гоголевским носом, из тех несчастных девиц, что, садясь, забывают придвинуть стул и постоянно попадают впросак из-за своей, как сами считают, «неловкости», а в действительности по расчету, ибо неприятности — их стихия (вспомним костлявых русалок, стынущих в гнилой водице). В одном из своих писем я назвал ее прилежной двоечницей, подразумевая не школьную программу, а магию цифр. Вытянуть из нее слово требовало больших трудов и сложных приспособлений, но вытянутое стоило затраченных усилий и намертво входило в память, в судьбу. Когда Софья задумывалась, трудно было удержаться, чтобы не шлепнуть ее по попе. Волос она не расчесывала в силу каких-то унаследованных темных суеверий, но мыла по несколько раз в день. Играла без воодушевления, механически. Напрасно режиссер пытался выбить из нее искру жизни, она монотонно и сбивчиво мямлила реплики, которых не потрудилась выучить — приходилось прятать среди мебели подсказчика. Она ни за что не соглашалась вживаться в роль, но пластика у нее была чудесная, за пластику ей все прощалось. Жесты, движения плеч, ног, покачивание грудей, вращение бедрами, самая неприметная игра пальцев и гримасы пупка вводили зрителей в транс. Софью сравнивали с парусом, с облаком, кто попроще — с бокалом шампанского. Ее искусство не столько заставляло любоваться ею, сколько обращало взор зрителя внутрь себя. Я и сам, в первый раз увидев, как она приседает, раскинув руки, расчувствовался, погрузился в воспоминания о детских невзгодах, о сломанных и потерянных игрушках, о липнущих к пальцам пластилиновых уродцах, о ржавых гвоздях, торчащих из полузатопленных досок купальни, угрожая впиться в ступню. «Бесподобно!» — невольно прошептал я, но в следующее мгновение чудо исчезло. Она «вышла из образа», позабыв очередную реплику («Дайте мне правила, которым я последовать должна!»), вспылила и выбежала вон. Режиссер извинился перед собравшимися. Милонов, игравший Стародума, сказал какую-то пошлую шутку. Все дружно рассмеялись и перешли к репетиции следующей сцены. Сейчас или никогда, подумал я и покинул шумное сборище. Она сидела во дворе на скамейке и курила. Мы разговорились, вернее, говорил я, а она молчала, скрыв лицо нечесаными лохмами. Я был многословен до тошноты, но я понимал, что, если не удастся заполнить молчание, она вовеки останется для меня «Софьей». В постели ее тело, такое собранное и довлеющее на сцене, зияло провалом, в который вихрем улетал мир. В темноте я не мог нащупать границ ее тела, достигшего той степени бесформенности, когда лица не отличишь… И как же тяжело было потом выползать, искалеченному, из этой, с позволения сказать, выгребной ямы блаженства, приводить себя в чувство, вновь свыкаться с существованием окружающего мира, смиряться с законами, утешаться нуждой. Бедная девочка, она и не подозревала, что из себя представляет. Ее вполне устраивали пошлые комплименты о «чарах». Она до сих пор ходит по рукам, уловляя мировые вихри. Ей не удалось сделать театральную карьеру, не хватило известной подлости: она так и не научилась «вживаться».

Я к тому, что, когда наш дом осадила свора лицедеев с неизбежным датским принцем во главе, я был готов к этому органически. Клара увидела их в универмаге, где они вдохновенно разыгрывали сцену потребительского экстаза по случаю падения цен на детское питание, и пригласила на наши подмостки, читай — на постой. Труппа должна была давать спектакль в местном театре, но в последнюю минуту дирекция отказала, сославшись на политическую конъюнктуру. Они не теряли времени даром, постоянно что-то репетировали: «Горе от ума», «Маскарад», «Мышеловку», «Фрекен Жюли»… Возвращаясь домой, я не знал, в какую драму вляпаюсь. Кто мне выйдет навстречу — беременная Дездемона или безродный Молчалин. Я натыкался на ломти декорации, на торопливо развешанные занавеси. Но представление не клеилось, актеры путались в репликах, перенимали роли. Бродячие сюжеты, собирательные образы. Режиссер, который мог бы навести порядок, сидел в тюрьме за развратные действия с инженю-травести. Ему все сочувствовали — и судьи, и жертва, и прокурор, и даже народные заседатели, но закон был неумолим. Надо было искать нового режиссера. Каждый день являлось несколько кандидатов, но все как на подбор…

Я ревновал Клару к актерам, даже к характерным, уж слишком много было в нашем странноприимном доме соблазнительных уголков, нор на двоих: спаривайся не хочу! Но, кажется, зря. Она не воспринимала их как мужчин, одаренных органом размножения. В реальной жизни актеры все на одно лицо. До того как он представится, сразу и не сообразишь, с кем имеешь дело. Клара призналась мне, что один из актеров пытался увлечь ее в укромную тень картонного замка, но здесь ему по роли требовалось упасть замертво, что он и сделал, отчаянно декламируя. Игра, даже самая гениальная, заводит в тупик рукоплесканий. Театр — мужское занятие. Женщины на сцене всегда лишние, они годятся лишь на то, чтобы их утопить или зарезать, то есть не мытьем так катаньем спровадить за кулисы. Там, среди бумажных цветов и машинистов сцены, в костюмерных, в гримерных, пахнущих мышами и засахаренными фруктами, их царство. К женщине, это говорю вам я, нужен закулисный подход.

Обычно женщина выходит на сцену только для того, чтобы, стыдясь, раздеться. Но может ли хоть какая-то драматургия справиться с голой женщиной, дать ей слово, действие, вовлечь в интригу? Сомневаюсь, сильно сомневаюсь. Стоит ей появиться на сцене, в зале наступает гробовое молчание. И только когда выбегает мужчина, поправляя галстук и застегивая ширинку, зал оживает, предчувствуя дуэль, рукопашную, на худой конец, метафизический спор. Зритель торопит события, буквально вращает сцену, сочувствует, сострадает, хохочет. Зритель готов запустить в актера тухлым яйцом, лишь бы тот как можно дольше оставался на сцене, ругаясь и отмахиваясь. Женщина разрушает иллюзию. Это все, на что она способна. Это все, чему ее научили в исправительных колониях строгого режима. Там, где царит обман, перевоплощение, искусство, ей не место, ей самой скучно среди слезливых симулянтов и бескровных притворщиков… Клара никогда не принимала мои разглагольствования всерьез, особенно за обедом, особенно в присутствии гостей. Она знала, что наедине я говорю другим тоном и рассуждаю в другом направлении, нередко противоположном. В любом случае она оставляла за собой последнее слово — то, которого не произносила. За столом же она отделывалась меланхоличным: «Ты несносен!» — и переводила разговор на другую, более животрепещущую тему. Например…

Настал, разумеется, день, когда комедианты исчезли всей гурьбой, точно выметенные ветром, и я знал, что они не вернутся. Им больше нечего у нас делать. Они сыграли, они исполнили все, что могли, исчерпали репертуар и рассеялись, как подобает подлинным артистам (значит, были подлинные? А я-то спорил с женой, доказывал, что притворяются). Exeunt. Исчезли без следа, не оставив ни воскового яблока, ни картонного меча, ни сказанной в сторону реплики. Я переживал. Клара, как ни странно, была равнодушна.

«Не вечно же им тут болтаться! Поиграли и хватит. Не знаю, как ты, а я сыта по горло репетициями и прогонами».

Она была, как всегда, права. Несмотря на переживания, вызванные скорее несостоявшимися надеждами, чем утраченными иллюзиями, я вынужден был признать, что так же как и она, пресытился. Их было слишком много. Слишком тонкие, слишком толстые, веселые, грустные, юные, дряхлые, ходульные и искренние. Хватаешь одного, другой проскальзывает сквозь пальцы.

И все же за время их пребывания случилось несколько событий, в сущности банальных, но которым, верю, не суждено сгинуть в анналах тьмы и безмолвия. В ковыляющей на котурнах толпе затерялась одна актрисуля, из тех, которых держат про запас, на случай, если прима накануне премьеры выпьет лишнего и свернет себе шею, упав с балкона, они знают все пьесы наизусть, но никогда не выступают, смиренно дожидаясь своего часа, чтобы прославиться за одну ночь. Имя подходящее — Ангелина. Довольно милая девушка с заплаканными глазами и вздернутым носиком. Она спала в кухне на матрасе, завернувшись в какое-то тряпье. Слишком податлива и беззащитна, чтобы в нее влюбиться. Она сморкалась в салфетки и бросала их на пол, как искусственные цветы. Много курила, кашляла. Но была в ней врожденная грация, привкус древних святынь. Я запретил себе приближаться к ней ближе, чем на пять шагов. Ангелина любила раскачиваться на качелях, взметая юбку. Кто-то придумал ей прозвище — неваляшка. За ней подсматривали. Подойти и взять в оборот — нет, ни за что, а подглядеть — это мы всегда пожалуйста, хлебом не корми.

Не избалованная ролями, бродя по дому, пока другие репетировали, она влюбилась в портрет… Портрет скромно висел в темном коридоре на втором этаже, замечательный неопределенностью замысла. Художник как будто хотел изобразить типического юношу — румянец во всю щеку, легкий пушок на подбородке, небрежная россыпь локонов, но по ходу работы в картину закрадывалось все больше индивидуальных черт, разрушая идеальный образ. Или же он рисовал конкретного юношу, с ранней залысиной, мешками под глазами, прыщами на шее, но постепенно на холсте стали проявляться типические черты, стирая подлинное лицо. Ангелина могла часами стоять перед портретом, сжав руки за спиной, точно удерживая себя от желания дотянуться, дотронуться. Она стояла неподвижно, переминаясь, поднимаясь на носках, втягивая живот, шумно дыша, но впившиеся глаза оставались неподвижны. Я любил наблюдать за ней в эти бесконечные минуты. Какая преданность искусству! Какое проникновение! В ужасе распахнутые глаза, чуть заметное волнение груди и пальцы, пальцы, рвущие друг друга. Не берусь сказать, чем бы кончилась эта страсть, могу допустить, что девушке удалось бы в конце концов стать плоской, обрамленной, такие случаи историей нравов зафиксированы, но вмешались Зло, Грубость и Пошлость. Рука насмешника намалевала на лице юноши ухарские усы, растрепанную козлиную бородку и волчьи клыки. Увидев обезображенный портрет, Ангелина обмерла, не веря глазам, а придя в себя, смочила слезами платок и бросилась стирать с возлюбленного гадкую мазню. Увы. Картина была старая, красочный слой не выдержал и осыпался к ее ногам горсткой пестрой пыли. Она не упала в обморок, но с проворством отчаяния собрала крупицы краски в ладонь и, зажав в кулачке, убежала. Не знаю, не хочу знать, что она сделала с прахом портрета (Зло, Грубость и Пошлость говорят: съела), но с тех пор она преобразилась. В ней не было ничего, в ней было все. Теперь в руках у нее часто оказывалась гитара, и, сгорбившись, она перебирала струны, сидя за столом, постукивала вилкой о край тарелки, проходя мимо рояля, пробегала пальцами по клавишам, брала в кухне пустую бутылку и высвистывала на горлышке. По ночам она блуждала по дому сомнамбулой. Хотел бы я взглянуть на того, кто попытался бы ее урезонить! Она достигла высот, где все сходит с рук. Даже портрет сошел с ее рук, как краска, как наваждение. Часто думал я, что было бы, сделаем такое допущение, если б в один прекрасный день к нам в дом вошел юноша, с которого был списан портрет… Как бы она повела себя, она, переварившая его недовоплощенный лик? Узнала бы его? Скорее всего, да, узнала бы. Но при одном условии. Если бы наш юноша приклеил усы, бороду и вставил бутафорские клыки, которые нынче можно купить в любой колониальной лавке.

Я бы ни за что не признался, что подстерегаю ее здесь, ночью, в темном коридоре. Это было недостойно меня, недостойно дома. Она шла, закрыв глаза, и я поспешил пристроиться следом. Шла медленно, ступая плоско босой ступней, руки свисали по бокам. Короткая ночная рубашка мило задралась, дразня полнолунием. Мое сердце остановилось, дыхание пресеклось. Меня губит то, что происходит по ту сторону моей жизни, недоступное моему пониманию. Прошла через весь дом длинным зигзагом и вышла во двор. Я влекся за нею, как шлейф, по песчаной дорожке аллеи, по траве густозвонных лугов. Вступили мы в лес. Никогда не думал, что ночью в лесу такое столпотворенье. Влюбленные, развесив одежду по веткам, месили потное тесто со вздохом и всхлипом. Суровые личности в цивильных костюмах сосредоточенно бродили, шаря фонариками. Дамы в пышных, отороченных кружевом платьях продирались сквозь ельник. На полянах вокруг костров веселились, швыряя бутылки в огонь. Охотник одиноко притаился в овражке, покуривая… Попадались знакомые лица, Шершеневич, Лаврецкий, приходилось раскланиваться, стараясь в то же время не упустить босоногую сомнамбулу. Скользя на пятках, спустилась она по крутому склону к реке, перепачкав ладони. Здесь ее ждал некто. Высокий, тощий, с маленькой птичьей головкой. Я узнал его… Мы уже виделись где-то, когда-то…

«Принесла?» — строгий клекот.

Кивнула и, привстав на цыпочки, шепнула.

Он клюнул ее в губы, освобождая от чар, и исчез в темноте. Оставшись одна, она некоторое время ходила по берегу, зябко обнимая плечи, кинула камешек в воду, ушедший беззвучно на дно… Затем понуро взобралась на косогор и побрела назад, устало заплетая ногами.

«Что можно вынести из нашего дома?» — спросил я себя, и вопрос пришелся мне впору. Неужто только слова?.. Или все ценное уже разобрали, кто сколько смог унести, остались лишь шепоты, шорохи, стоны?..

Почему во все времена водить знакомство с актером льстит самолюбию? А верх мечтаний — иметь свой театр, разумеется, не для того, чтобы глазеть на сцену, внимая рифмованным сантиментам, а чтобы собственноручно поднимать и опускать занавес. Маски. Роли, амплуа. Вспомните Гамлета с его труппой трупов. Актер — непременный гость на свадьбах, на похоронах. От него не ждут заученных реплик, тирад. Он может промолчать весь вечер, закусывая икоркой рябиновку. Достаточно уже того, что за столом сидит настоящий актер, и чем скромнее, невзрачнее будет он себя вести, тем сильнее эффект. Эффект присутствия. И при том, что всякий знает: актер — это пустое место, отсутствие, ничто.

Ссохшийся, сморщенный старичок, из всех сыгранных ролей оставивший себе роль скептика-энциклопедиста в парике и камзоле. Молчаливый сонный Вольтер. Когда к нему обращались, он начинал сопеть, кряхтеть, вертеть мизинцем в ухе, точно приводя в завод ветхий механизм, после чего испускал со свистом и скрежетом какой-нибудь пикантный анекдот и вновь засыпал. Жил он в доме престарелых, расположенном в сосновой роще. Как-то он захворал, мы с Кларой решили его навестить. Входим. Опрятная келейка, кровать, столик у окна, сухой букетик в стакане. Старик явно нас не узнает, жмется в угол, смотрит на нас в ужасе, стыдясь своего ужаса. Небритый, серая бороденка. Я заговорил, он — молчит. На вопросы что-то бормочет… Мы принесли ему гостинцы — бананы, шоколад. Он не притронулся. Взял, обнюхал и положил на стол. Когда Клара, очистив, предложила апельсин, замахал руками: «Я не голоден, нас здесь хорошо кормят!» Вид из окна: сосны. Я рассказал пару анекдотов, он услужливо хихикал. Книги на столе — сборник стихов для чтеца-декламатора, пьесы Вебстера. Бинокль на подоконнике…