Чтение онлайн

— Это вы дали моей маме фотографию девочки лет десяти с баскетбольным мячом в руках?

Помощница детектива недовольно скривила губы.

— Мама сейчас в больнице, — поспешно сказала я. — Ей будут делать операцию на сердце. Это вопрос жизни и смерти. Мне необходимо ей помочь. Если ее дочь и в самом деле умерла, мне хотелось бы открыть ей на это глаза при помощи какого-нибудь убедительного доказательства, чтобы она отправлялась в операционный зал со спокойной душой.

— Будь очень осторожна, — сказала Мария. — Интуиция матери — нечто такое, во что следует верить, да и я — исходя из того, что мне известно, — сказала бы, что Лаура скорее жива, чем мертва. К сожалению, мы не смогли продолжать расследование. Мы тратили уплаченные за это расследование деньги как можно экономнее, но они все равно закончились, а мы ведь не работаем бесплатно — нам нужно получать какую-то прибыль. Когда я говорю прибыль, я не имею в виду большие барыши. Мы можем работать и за сравнительно небольшую, но все же справедливую плату. — Сделав небольшую паузу, Мария продолжила: — Не могу заявлять со стопроцентной уверенностью, но мне все же кажется, что мы еще тогда выяснили, в какой школе учится пресловутая Лаура.

— И сфотографировали ее.

— Нет, ее сфотографировала твоя мама. Она целый день слонялась по этой школе, наблюдая за Лаурой на переменах и расспрашивая учителей, пока кто-то не поднял тревогу, и тогда интересующую нас девочку быстренько забрали из этой школы — что, кстати, послужило подтверждением того, что мы шли по правильному пути. Мы могли бы продолжить расследование, но твоя мама попросила нас прекратить его. Она была не в состоянии оплатить расходы, да и от нахлынувших эмоций у нее начались нелады с нервной системой — она словно не могла понять, что же делать с открывшейся ей правдой.

— А как называется эта школа? — с замиранием сердца спросила я.

Мария подняла взгляд к потолку, пытаясь вспомнить.

— Не помню. Мне нужно посмотреть архивные материалы.

Взглянув на наручные часы, украшенные очень тонкой золотой цепочкой, она сокрушенно покачала головой. Это означало, что сейчас уже больше времени, чем она предполагала и что разговаривать со мной ей уже некогда.

Я поблагодарила ее, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Вы знаете о моей маме больше меня. Вы, похоже, верили в нее больше, чем собственный муж.

— Понимаешь, мне известны о многих людях совершенно невероятные вещи, — сказала Мария, садясь на свое место. — Вещи, которые не можешь себе даже представить. Хорошо узнать человека очень и очень трудно. Людей узнают не умом, а сердцем.

Я была рада тому, что она разоткровенничалась и слегка ударилась в сентиментальность. Теперь мне нужно было сходить в туалет, умыться и посмотреть на себя в зеркало — посмотреть на себя для того, чтобы вернуться к своему обыденному «я». Я направилась к выходу мимо ее стола. Мария уже разговаривала с кем-то по телефону. Я в знак прощания жестом показала, что ухожу, а она вдруг, не переставая разговаривать, протянула руку и, ухватившись за мое запястье, пожала его. Я почувствовала, какая сильная у нее рука.

Еще она попросила того, с кем говорила по телефону, секунду подождать и сказала мне:

— Та школа называлась «Эсфера».

И она продолжила телефонный разговор.

Я стала ее благодарить, но она меня уже не слушала.

«Эсфера», по-видимому, была той самой школой, в которую мама приводила меня с братом как-то раз зимним днем — возможно, в январе — семь лет назад. Мы с Анхелем так тогда и не поняли, зачем туда ходили. Наша мама в течение часа наблюдала как завороженная за игрой в баскетбол на спортивной площадке. Это был странный день — один из тех дней, которые навсегда остаются в памяти, потому что они не похожи ни на какие другие дни. Нелепость, которая теперь приобретала глубокий смысл. Как же часто в жизни благодаря всего лишь простенькому объяснению глупости и нелепости перестают быть глупостями и нелепостями! Я поискала улицу, на которой находилась эта школа, на карте. Она была за парком Сан-Хуан-Баутиста. Именно по этому парку мы, наверное, и шли в тот далекий день. Я тогда не обращала внимание на то, где мы идем, и думала лишь о том, что мы при этом делали. Мне запомнилось только, что, когда мы заходили в метро, на улице было еще светло, а когда вышли из него, — уже темно. Из метро до той школы мама шла с какой-то определенной целью, а мы с братом, поеживаясь от холода, просто шагали слева и справа от нее, как маленькие солдаты.

Сейчас на дворе был сентябрь. По мере того как дни мелькали один за другим, температура понижалась, ночью становилось уже довольно прохладно, дул ветерок, однако ему было, конечно, очень далеко до ледяного ветра в тот далекий день. Вспоминая о нем, я снова почувствовала, как холод пронизывает меня, ребенка, аж до костей, хотя сейчас я была уже не ребенком, а взрослой девушкой довольно крепкого телосложения, способной выносить и не такие холода. Чтобы предпринять это путешествие в прошлое, я надела куртку, подаренную мне родителями на Рождество. Она была тускло-коричневого цвета, с пряжками и застежками-молниями на рукавах. Если расстегнуть эти застежки, то становились видны рукава рубашки или свитера, которые я носила под курткой. Я старалась надевать ее со спортивным костюмом и не носить уж слишком часто, чтобы она не потерлась. Когда мне подарили эту куртку, она стала для меня очень приятным сюрпризом, потому что была довольно дорогой. Мама сказала, что куртка мне очень идет. В то Рождество я работала в торговом центре «Эль-Корте-Инглес», заворачивала там рождественские сувениры, а на заработанные деньги купила всем подарки: маме — флакон духов «Шанель № 5», отцу — ремень, Анхелю — несколько приключенческих романов. Мама сказала, что не хочет привыкать к таким дорогим духам, однако решила, что они послужат неплохой визитной карточкой при общении с клиентами, и стала пользоваться ими каждый раз, когда отправлялась на работу. Они у нее, тем не менее, все еще не закончились.

Помнил ли о том далеком январском дне Анхель? Мне не хотелось ему пока ни о чем рассказывать. Зачем заставлять брата напрягать память и вообще усложнять ему жизнь? Он и без того был довольно странным юношей. Он в тот день, насколько я помню, смотрел то на мелькающую за окном вагона темноту, то на нас с мамой невидящим взглядом. Ему тогда, конечно же, даже голову не приходило, что несколько лет спустя я буду вспоминать об этой сцене, сидя в таком же вагоне метро. Я вышла на станции пересадки и перешла на другую линию, смутно припоминая, что мы сделали то же самое семь лет назад. Мы шли очень быстрым шагом — почти бежали — за мамой, причем не столько я, сколько Анхель. Он бежал, с трудом передвигая ноги, потому что они у него все время болели.

Хорошо это или плохо, но детство мое уже закончилось, и я теперь тосковала по нему — тосковала сейчас так сильно, как никогда раньше. Мне вспоминалось, как мы отдыхали летом в Аликанте, как бегали туда-сюда просто потому, что нам нравилось бегать, как смеялись и плакали просто потому, что нам так хотелось. Я, наверное, никогда уже не буду жить сегодняшним и только сегодняшним днем, потому что я теперь очень много думала о будущем — будущем своей матери и будущем вообще всех своих ближайших родственников, — а также о том, что я пропущу один год обучения в университете. А может, я встречу свою большую любовь? Моим подругам очень нравилось смотреть романтические фильмы. Мне же такое смотреть не нравилось, потому что после них я всегда выходила из кинотеатра расстроенной. Меня раздражали поцелуи и страстные взгляды, которыми обменивались актеры и актрисы: мне казалось, что это как раз то, чего лично я была лишена всю свою жизнь.

Когда мне оставалось ехать еще две остановки, подошел какой-то парень и вручил мне приглашение на концерт, который давала в одном из молодежных клубов его музыкальная группа. Группа эта называлась «BJ3436» — как какая-нибудь недавно открытая планета. Парень смотрел на меня пристальным взглядом, не моргая. Он сказал, что ему очень хотелось бы увидеть меня на концерте, а также проводить меня, куда бы я сейчас ни направлялась. Я ответила, что моя сегодняшняя поездка имеет особое значение и что я предпочитаю побыть сейчас одна, но я постараюсь — если смогу — прийти на концерт и послушать, как он выступает.

— Думаю, ты не придешь, — сказал парень, по-прежнему глядя мне прямо в глаза.

— Почему?

— Потому что если ты даже сейчас, во время этой скучной поездки в метро, не хочешь со мной пообщаться, то тем более не захочешь ехать черт знает куда только ради того, чтобы меня увидеть. Ты забудешь о своем обещании. Я запишу тебе свой номер телефона.

Он достал шариковую ручку, взял меня за руку и написал что-то на моей ладони.

Он вышел на той же станции, что и я.

— Если придешь, позвони мне, чтобы я нашел тебя после концерта. И если не придешь, тоже позвони.

— Ты не спрашиваешь разрешения, прежде чем писать на руке?

— Когда у меня нет на это времени, то не спрашиваю.

Возле телефонного номера он написал свое имя: Матео.

Как это было некстати! В какой-нибудь другой момент мне понравилось бы, что он ведет себя так напористо и появился как раз тогда, когда я подумала о своих шансах встретить любовь. Волосы у этого парня были почти такими же длинными и растрепанными, как у меня. Сережек в ушах у него, правда, не было, зато на правом безымянном пальце красовался большой перстень из потемневшего серебра с изображением кобры. Одет он был в джинсы и черную футболку навыпуск. Мне очень не понравилась его коротенькая и тоненькая, клинышком, бородка, но бородку ведь можно и сбрить. Больше всего мое внимание привлекли его глаза: немного заспанные, задумчивые — как у поэта, — с веками, которые, казалось, так и норовили сомкнуться. Я никогда не общалась с человеком творческим, но сейчас был неподходящий момент для того, чтобы об этом думать.